Полночный прилив - Стивен Эриксон

Сэрен коснулась ладонью плеча ближайшей статуи и с удивлением обнаружила, что камень под рукой теплый. Вероятно, нагрелся на солнце. Хотя нет, для этого он слишком горяч! Сэрен поспешно отдернула руку – еще немного, и она бы обожглась.

Она почувствовала беспокойство и, вздрогнув, отступила на шаг. И только сейчас увидела вокруг статуй кольца желтой травы, иссохшей от постоянного жара.

Похоже, боги тартеналов вовсе не умерли.

Иногда прошлое возвращается, чтобы разоблачить ложь. Существующую лишь благодаря человеческой воле, общественному мнению. И может статься, что вместе с разоблачением прольются потоки крови. Заблуждение привело к краху и ее саму. Летерийское чувство превосходства. Воинственное невежество эдур. И мое трепетное отношения к собственной плоти.

Позади послышался шорох. Она резко обернулась.

На краю поляны стоял Стальные Прутья:

– Корло сказал – здесь, в лесу… что-то не может найти покоя.

– Лучше бы он имел в виду лишь меня, – вздохнула Сэрен.

Стальные Прутья наклонил голову и криво усмехнулся. Сэрен подошла ближе.

– Тартеналы. Я‑то думала, что знаю эту местность. Тропы, старинные могильники, священные места. В конце концов, знать все это – моя обязанность как аквитора.

– И я надеюсь, что твои знания нам пригодятся, – кивнул Поклявшийся. – Я бы не слишком хотел вступать в Летерас под звуки фанфар.

– Согласна. Мы будем бросаться в глаза даже среди толпы беженцев. Тебе стоит подумать о том, где взять одежду, не так сильно похожую на униформу.

– Ох, подружка, вряд ли это поможет. Нас в любом случае примут за дезертиров и загонят в ряды обороняющихся. Но это не наша война, и мы не особо хотели бы иметь с ней дело. Возникает вопрос: сможешь ли ты провести нас в Летерас незаметно?

– Смогу.

– Хорошо. Ребята уже почти закончили со стременами.

Она бросила прощальный взгляд на статуи.

– Любопытно, да, подружка?

– Что именно?

– То, как долго живут старые обиды.

Сэрен снова обернулась к нему.

– Обиды? Тебе, я так понимаю, отлично знакомо это чувство?

– Корло слишком много болтает, – нахмурился Стальные Прутья.

– Если ты хочешь вернуть своему князю земли, что ты здесь-то делаешь? Я в жизни не слыхала про императора Келланведа; похоже, до его империи отсюда неблизко.

– Ну да, так оно и есть. Пойдем, нам пора.

– Прости, – сказала она, пробираясь следом за ним через лес. – Я сую нос не в свое дело.

– Это точно.

– Взамен ты тоже можешь задать мне любой вопрос.

– И ты ответишь?

– Возможно.

– То, что с тобой случилось в Трейте, совсем нехарактерно для женщин твоего типа. Как я понял, торговец, которому ты служила, покончил с собой. Он что, был твоим любовником?

– Не был… Но ты прав, вышло нехарактерно. Дело не только в Буруке Бледном, хотя мне следовало догадаться – по дороге назад он мне добрый десяток раз говорил чуть ли не напрямую. Наверное, я просто не желала верить. У императора тисте эдур есть летерийский советник…

– Халл Беддикт?

– Да.

– Ты его знала раньше?

Она кивнула.

– И теперь тебе кажется, что он тебя предал. Не просто как одну из летери, но тебя лично. Ну да, согласен, неприятно…

– А вот тут ты ошибаешься, Стальные Прутья. Я не чувствую, что он меня предал, в том-то и беда. Я слишком хорошо понимаю его – и его выбор.

– Жалеешь, что не осталась с ним?

– Нет. Я видела, как Рулад Сэнгар – император – возвращается к жизни. Если бы ими правил Ханнан Мосаг, колдун-король… может статься, я и решилась бы разделить судьбу тисте эдур. Но император…

– Возвращается к жизни? Что ты имеешь в виду?

– Он был мертв. Безнадежно мертв. Погиб в походе за мечом для Ханнана Мосага – на этом оружии что-то вроде заклятия. Меч так и не смогли забрать у него из рук.

– Их надо было просто отрубить.

– К тому, подозреваю, и шло. Но тут он вернулся.

– Ловко. Интересно, прокатит ли у него в следующий раз.

Они уже достигли опушки и увидели, что остальные на конях и ждут их. Последняя фраза Поклявшегося вызвала у Сэрен подобие улыбки:

– Если слухи не врут, уже прокатило.

– Его опять убили?

– Да. В Трейте. Какой-то солдат, причем вовсе не летериец. Просто подошел и сломал ему шею. Даже не задержался, чтобы выковырять золотые монеты…

– Худов дух, – пробормотал Стальные Прутья уже совсем рядом с лошадьми. – Остальным хоть не рассказывай.

– Почему?

– Про меня и так говорят, что я неудачно выбираю врагов, вот почему.

На расстоянии одного дня пути от поляны со статуями жило одиннадцать тартеналов. Один из них, Старый Дед Эрбат, был давным-давно избран для ритуала, который с тех пор без особой охоты и исполнял, объезжая каждый месяц на своей двухколесной тележке одну семью за другой. На фермах, где тартеналы тянули лямку должников у землевладельца из Дреша, поселились и представители других народов. Дети-полукровки высыпали наружу навстречу Старому Деду, швыряли ему в спину гнилые овощи, пока он подъезжал к выгребной яме, хохотали и орали гадости в его адрес – а он кидал в тележку раскисшие нечистоты, лопату за лопатой.

Для тартеналов все, что существовало в окружающем их физическом мире, имело также и символическое значение, и эти значения были связаны между собой, формировали систему, часть их тайного языка. Дерьмо было золотом. Моча – пивом. Полукровки почти совсем забыли древний язык, однако традиция, в соответствии с которой Старый Дед Эрбат объезжал фермы, сохранилась, хотя ее значение уже мало кто понимал.

Когда он заканчивал объезд, оставалось лишь одно дело – отогнать вонючую тележку с ее влажным, черным от мух содержимым к полузаросшей просеке в Лошадином лесу, а по ней дойти до поляны с вросшими в землю статуями.

В этот раз, едва достигнув поляны сразу после заката, он понял – что-то здесь изменилось. Изменилось в месте, где никогда ничего не менялось за всю его жизнь.

На поляне кто-то побывал, скорее всего – тем же самым днем, только раньше. Старый Дед Эрбат стоял и смотрел на статуи, на выгоревшую траву, на чуть заметное свечение, с которым от выветрившегося гранита исходил жар. Потом скривился в гримасе, обнажив почерневшие пеньки зубов – все, что осталось с того дня, как много лет назад он впервые попробовал летерийские пирожные. Взявшись за деревянную лопату, он понял, что руки дрожат.

Зачерпнув лопатой свой груз, Эрбат направился к ближайшей статуе. Швырнул дерьмо на камень. Сказал: «Плюх!» и кивнул.