Реквием - Лорен Оливер

Невзирая на прошедшие восемь месяцев, я без тру­да нахожу дорогу к старому дому Лины и даже вспо­минаю, как срезать путь через автостоянку, выходя­щую задами на Камберленд.

К этому моменту я уже успеваю вспотеть и потому останавливаюсь, немного не доходя дома Тиддлов, снимаю бейсболку и приглаживаю волосы, чтобы вы­глядеть хоть условно прилично. Чуть дальше по улице хлопает дверь, и на крыльцо выходит женщина. На крыльце громоздится поломанная мебель и за компа­нию — припорошенная ржавчиной сидушка от унита­за. У женщины в руках веник. Она принимается под­метать на одном и том же месте, не отрывая взгляда от меня.

Этот райончик стал намного, намного хуже, чем прежде. Половина домов стоят заколоченные. Я ощу­щаю себя, словно подводник на новой субмарине, про­плывающий мимо обломков потерпевшего крушение корабля. Занавески на окнах шевелятся, и взгляды не­зримых глаз провожают меня по улице — и гнев, бур­лящий в унылых, обветшалых домах.

Я чувствую себя на редкость по-дурацки. Зачем я сюда пришла? Что я скажу? Что я вообще могу ска­зать?

Но теперь, когда я рядом с целью, я не могу развер­нуться и уйти, даже не повидав ее: номер 237, старый дом Лины. Но стоит мне подъехать к воротам, и я по­нимаю, что там уже некоторое время никто не живет. На крыше не хватает нескольких черепиц, а окна за­колочены досками цвета плесени. Кто-то написал на входной двери большую букву «X», символ того, что в этом доме гнездилась болезнь.

— Что вам нужно?

Я оборачиваюсь. Женщина на крыльце перестала подметать. Она теперь держит веник в одной руке, а вторую приставила козырьком ко лбу.

— Я ищу Тиддлов, — говорю я. Мой голос звучит стишком громко. Женщина продолжает смотреть на меня. Я заставляю себя подойти к ней поближе, раз­вернув велосипед и подведя его к ее калитке, хотя вну­тренний голос бунтует, требуя, чтобы я исчезла. Я здесь чужая.

—Тиддлы съехали прошлой осенью, — сообщает женщина и снова принимается подметать. — Их не хо­тели больше здесь видеть. После того как... — Она вне­запно смолкает. — Ну, не важно. Я не знаю, что с ними сейчас, да мне это и без разницы. Как по мне — пусть хоть сгниют в Хайлендсе. Испортили район, теперь тут никто не...

Я цепляюсь за прозвучавшие крохи информации.

— Они переехали в Диринг Хайлендс?

Женщина тут же настораживается — это чувству­ется.

— А вам какое дело? — интересуется она. — Вы из молодежной стражи или что? Здесь хороший район, чистый. — Она тычет веником в свое крыльцо, словно пытается пристукнуть каких-то невидимых насеко­мых. — Мы каждый день читаем Руководство и ходим на контроль, как все. Но люди все продолжают дока­пываться и выпытывать, устраивать неприятности...

— Я не из АБД, — пытаюсь я успокоить ее, — И я не собираюсь устраивать никаких неприятностей.

— А тогда что вы тут делаете? — Женщина присматривается ко мне повнимательнее, и я вяжу, как в ее глазах мелькает тень узнавания. — Эй, да вы никак тут бывали прежде?

— Нет, — Поспешно отвечаю я и натягиваю бейс­болку обратно. Мне больше нечего делать здесь.

— Я точно откуда-то знаю вас. — Продолжает жен­щина, пока я взбираюсь на велосипед. Я понимаю, что до нее в любую секунду может дойти: ба, да это же та самая девушка, которую выбрали в пару Фреду Харроуву?

— Нет, не знаете. — Заявляю я и припускаю прочь.

Я должна выбросить это из головы. Я знаю, что дурра. Но мне еще сильнее, чем прежде, хочется снова увидеть родственников Лины. Мне нужно знать, что произошло после ее побега.

Я не бывала в Диринг Хайлендс с прошлого лета, когда мы Линой и Алексом собирались в доме номер тридцать семь по Брмэс-стрит, одном из многих здешних заброшенных домов.

В доме номер тридцать семь Лину с Алексом застукали регуляторы — из-за этого они и предприняли свой случившийся в последнюю дату, побег.

Диринг Хайлендс тоже в большем запустении. Этот район практически за­бросили много лег назад, а позже череда полицейских рейдов придала ему репутацию сомнительного. Когда я была маленькой дети постарше любили рассказывать истории о призраках неисцеленных, которые умерли от амор делирии невроза и до сих вор бродят по улицам. Мы подначивали друг дружку - кто осмелиться сходить в Хайлендс и потрогать заброшенный дом? Надо было коснуться ладонью стены и продер­жать ее так полных десять секунд — как раз достаточ­ный срок, чтобы болезнь просочилась в тебя.

Однажды мы с Линой проделали это вместе. Она пошла на попятный через четыре секунды, а я продер­жалась все десять, медленно считая вслух, чтобы на­блюдавшие девчонки тоже это слышали. Целых две недели я была героиней нашего класса.

Прошлым летом случился налет на нелегальную вечеринку в Хайлендсе. Я была на ней. Я позволила Стивену Хилту прижиматься ко мне и шептать мне на ухо.

Одна из четырех нелегальных вечеринок, на кото­рых я присутствовала после выпускного. Я помню, в каком нервном возбуждении я крадучись пробира­лась по улицам во время комендантского часа, с серд­цем, бьющимся где-то в горле, и как мы с Анжеликой Мэрстон встретились на следующий день и посмея­лись над тем, как ловко мы провернули это дельце. Мы шепотом разговаривали про поцелуи и грозились сбе­жать в Дикие земли, словно маленькие девочки, болта­ющие про Страну чудес.

В том-то и суть. Все это было детской чушью. Од­ной большой игрой про то, во что мы якобы верим.

Этого не должно было произойти ни со мной, ни с Анджи, ни с кем-либо другим. И уж точно этого не должно было произойти с Линой.

После налета этот район снова официально припи­сали к Портленду и часть зданий снесли. Здесь пла­нировалось возвести новые низкодоходные дома для муниципальных работников, но строительство засто­порилось после террористических актов, и, пересекая Хайлендс, я вижу одни лишь развалины — ямы, рух­нувшие деревья с торчащими корнями, перебаламу­ченную грязь и ржавеющие металлические вывески, гласящие, что здесь полагается носить каску.

Так тихо, что даже шорох шин кажется оглуши­тельным. Внезапно ко мне приходит непрошеное вос­поминание: «Тихо среди могилок идешь или в могилке лежишь», — в детстве мы шептали это, когда проходи­ли через кладбище.

Кладбище. Именно на него похож сейчас Хай­лендс.

Я слезаю с велосипеда и прислоняю его к старому дорожному знаку, указывающему путь к Мэипл- авеню, еще одной улице с большими аккуратными ямами и выкорчеванными деревьями.

Я прохожу немного в сторону Мэйпл, чувствуя себя все более по-дурацки. Здесь никого нет. Это оче­видно. А Диринг Хайлендс — большой район, лаби­ринт маленьких улочек и тупиков. Даже если род­ственники Лины и поселились где-то тут, никто не гарантирует, что мне удастся их найти.

Но мои ноги продолжают упрямо делать шаг за ша­гом, словно их контролирует не мой мозг, а нечто иное. На открытых местах дует ветерок. Воняет гнилью. Я прохожу мимо старого фундамента, оказавшегося под открытым небом, и он напоминает мне рентгенов­ский снимок из тех, что показывал мой стоматолог, зубчатые сооружения, похожие на челюсть, распахну­тую и пришпиленную к земле.