Корона за холодное серебро - Алекс Маршалл

– Ай-яй-яй, какие выражения! – поцокал Ван на ухо Доминго. Достигнув травянистого пригорка на полпути вниз по склону последнего перед Языком Жаворонка холма, Ван выпряг лошадь, отпустил ее пастись и заполз в фургон, к Доминго в постель, так что они теперь лежали в задке плечом к плечу и смотрели на долину. Там должна была кипеть битва, но вместо нее… вместо нее происходило другое.

Доминго опустил тяжелый ястроглаз. Его кисть тряслась, во рту пересохло, нерабочая рука и раздробленная нога начисто позабылись. Полковник провел пальцем по имени сына, выгравированному на обвивавшей медный инструмент серебряной ленте, и большая часть боевого задора улетучилась. Не видя поля боя, он еще надеялся, что Ши или другой офицер приедет с докладом, что ему удастся достать саблю, несмотря на неудобную лежачую позу, что случится еще что-нибудь… Но анафема перехитрил его по всем статьям, и ни один из азгаротийцев, которых он привел сюда, не собирался спасать своего командира, потому что все они помешались и теперь скопом гибли.

– Я раскрою вам последний секрет, полковник, – сказал Ван, кладя тощую руку на плечо Хьортту и дружески его приобнимая. – У меня были сомнения, получится ли вообще хоть что-то. Могло бы дойти до середины, а потом… пффф – и ничего. Однако дым, который вы можете видеть даже без трубы, означает, что ритуал идет точно так, как говорила ее всемилость.

– Это… оружие папессы? – Доминго попытался припомнить детали церемонии, которую демонски старательно игнорировал, пока она шла. – Все эти песни о жертве, о восходящем царстве Падшей Матери… Вы, демон вас дери, отравили моих людей.

– Отравили? Мы спасли их, Доминго! Может, я и рассказал пару сказок, убеждая вас прибегнуть к ритуалу, но я не соврал, что величайшая честь – быть отмеченным Падшей Матерью. Они станут мучениками, которые закончат эту войну.

– Я… Это моя вина. Я позволил вам… – Доминго больше не мог ничего вымолвить, его язык налился такой же тяжестью, как и сердце.

Солдаты доверяли ему, а он обрек их на смерть.

– Вы сделали правое дело, – произнес Ван тем же покровительственным тоном, каким говорила жена Доминго, когда Эфрайн, о чудо, мочился в горшок. – Даже после того, как вы согласились взять с собой меня и елей, имелось некоторое беспокойство, что будут выдвинуты… светские аргументы против помазания ваших солдат, – вот почему я предложил использовать его как яд для клинков. Мне показалось, что это больше согласуется с вашей прагматически вышколенной кровожадностью. Я не знал, как быть дальше, когда вы отказались и от благословения, и от яда, но тут мятежники спустили на ваши надменные плечи чудовищ, и волки убедили вас в том, что не удалось мне.

– Вы мазали лбы и оружие одним и тем же дерьмом? – Доминго все еще трясло, но уже не от страха и отвращения из-за того, что творилось с его людьми, что они делали друг с другом, и не от вида травы, дымившейся под их ногами.

Он содрогался потому, что в жизни так не хотел никого уничтожить, как развалившегося рядом анафему.

– На самом деле лбам досталось больше, чем мечам. Мы взяли слишком мало елея… Годы понадобились, чтобы набрать с цепных ульев достаточное количество масла для новой попытки. В прошлый раз не хватило… или что-то пошло не так. Я не знаю. Это случилось до меня, когда папой был еще Шанату, причем молодой.

– Виндхэнд, – выдохнул Доминго, стискивая в кулаке ястроглаз.

– О, вы там были? – Ван убрал руку с плеча Доминго и сел прямо, весь внимание. – Как это происходило? Как здесь? Или иначе?

– Я там не был – был Четвертый, из Болескина. Но мне рассказывали, – ответил Доминго.

Он не боялся умереть, не страшился почти ничего, но с отвращением обнаружил, что мир – тоже ад, даже хуже, чем ему всегда казалось. Солдаты, с которыми он провел в походах уйму лет, там, внизу, в долине, и много новых людей, влившихся в полк за короткий период начальствования Эфрайна, и теперь они…