Тарра. Граница бури. Летопись вторая - Вера Камша

Разрушить капища лжебога, пройти по головам зеленых жрецов — ради этого стоит жить и умереть! Жаль только, что большинство соплеменников застряли на севере. Четыре тысячи гоблинов, оставленных в Мунте, по осени завидовали уходящим к Гверганде соплеменникам, но Созидатели справедливы. Сытая бессмысленная зима искуплена с лихвой. Они подчинялись и терпели, теперь они сметут с лица земли обитель лжи и предательства.

Гоблины мерно печатали шаг, окружая неспешно ехавшего на вороном жеребце Михая Годоя и сопровождавших его Белых жрецов. Известие о том, что конница угодила в ловушку, горцев не удивило. Лошадям доверять нельзя, а тем, кто связал себя с глупыми, легко впадающими в безумие, дурно пахнущими тварями, тем более. Эти же самые арцийцы у Лаги, удирая, передавили собственных пехотинцев, а потом, вместо того чтобы покончить с собой от такого позора, перешли под знамена победителя. По мнению горцев, Годою незачем было принимать их к себе: предатель всегда предатель, а брать в союзники дурных вояк — только неприятности наживать. Вот и сейчас вместо того, чтобы штурмовать крепость, приходится выручать этих недоумков…

Последнее казалось нетрудным. Противник из последних сил не давал прижатой к холму кавалерии вырваться из ловушки, на другое его просто не хватало. Около полутысячи изрядно умученных «Серебряных» и десятка два легких конных орудий — вот и все, что Аррой смог выставить против целой армии. Да, действовали эти смертники умело и отчаянно, используя превосходство в скорости и маневренности, но десятки, сотни, даже тысяча или две убитых и раненых не меняли соотношения сил.

Армия регента, несмотря на комариные укусы, целеустремленно перла вперед. Окутанный дымом и пылью вожделенный холм был виден уже четко…

Окрестности Малахитового лагеря

Когда делили силы, Феликсу досталась меньшая часть Северной армии, и это было правильно: удача при захвате лагеря зависела от внезапности, а никак не от числа нападавших. Пять тысяч церковных гвардейцев и пять тысяч арцийцев — вот и все, что выделили под это дело.

Все — и Аррой за Канном, и Шада в крепости, и они с Мальвани в поле — понимали, что главная тяжесть свалится на Северную армию, которой предстоит схватиться с пехотой и передвижной артиллерией. Даже лишенный кавалерии и лагерных пушек, регент оставался грозным противником. При самом лучшем раскладе — а пока, тьфу-тьфу (Архипастырь воровато оглянулся и сплюнул через левое плечо, как боящийся сглазить простой солдат), им все удается — соотношение все равно один к трем. И не в пользу Сезара.

— Монсигнор, — барон Крэсси по возможности старался сдерживать раскаты своего могучего голоса, — мы на месте.

— Зажигай, — кивнул Архипастырь.

Святой град Кантиска

— Сигнал! — завопил аюдант, чьей почетной обязанностью было наблюдать в окуляр, не потянется ли в небо столб белого дыма, возвещая, что Годой убрался из лагеря, а Феликс вышел на исходные позиции.

— Александер! Вы… — Барону Шаде не хотелось оскорблять сына недоверием, но напомнить о некоторых вещах не мешало.

— Да помню я, — откликнулся Шада-младший, — не волнуйтесь, отец. Мы им накостыляем.

— Постарайтесь, — буркнул ветеран, скрывая тревогу — сыну второй раз за день предстояло выводить дружину в бой. У Каннских ворот парень справился неплохо, но с ним был Счастливчик… За рекой и сейчас идет бой. Годоевцы — первые, которых выманили из лагеря, — все еще пытаются отбить собственные укрепления, где засели две тысячи Арроя. И те и другие готовы бодаться до посинения. Что ж, так и задумано…

Дружно бахнули крепостные пушки, решетка поползла вверх, и Малахитовые ворота, краса и гордость Кантиски, распахнулись, выпуская бешено мчавшихся конников.

Зазевавшиеся годоевские артиллеристы кинулись к орудиям, но жерла были нацелены на крепостные стены, которые еще пробивать и пробивать, а не на поле возле собственных укреплений. Пока до орудийной прислуги дошло, что к чему, кантисские конники оказались в мертвой зоне. Впрочем, кавалерийская атака на укрепления редко бывает удачной и защитникам вала особой опасностью не грозит. Ну, побузят конники, погарцуют под стенами, толку-то… Хуже, что за кавалеристами из крепости выскочило несколько передвижных орудий, а затем показалась пехота, тащившая штурмовые лестницы.

В лагере тревожно запел горн, и все оставленные там отряды, побросав ложки и миски — нападение пришлось аккурат на обед, — с руганью бросились к внутренней стене, у которой творилось нечто несусветное. Кантиссцы оказались не столь просты, они и не думали палить по глиняному валу из пистолей, обратив свои усилия на трое ворот, оставленных на предмет будущих штурмов. Кавалеристы же прихватили с собой глиняные пивные кружки и с помощью пращей, которыми владели весьма искусно, забрасывали ими деревянные створки и стоящий на валу тын. Разбиваясь при ударе, кружки истекали черной вонючей жидкостью. Просвистело несколько горящих стрел, и облитые текучей дрянью ворота заполыхали, как сухая солома. Подвезенные орудия развернулись, и по горящему дереву забарабанили небольшие, но меткие ядра.

Этого оказалось довольно. Деревянные створки на такое рассчитаны не были. Их ставили те, кто собирался нападать, а не отражать нападение, ворота же делались из расчета пропустить колонну по двадцать пехотинцев в ряд. Или двенадцать всадников, каковые и не преминули ими воспользоваться, дабы повторить операцию уже с воротами второго вала. Не предвидя подобной наглости, арцийские фортификаторы, исходя из удобства собственной атаки, поместили вторые ворота напротив первых, за что и поплатились.

Возможно, пришедшие в себя защитники и сумели бы отбить нападение, но в это время Феликс подал сигнал, и десять тысяч человек бросились на оставшиеся без присмотра укрепления с противоположной от города стороны.