Империя "попаданца". "Победой прославлено имя твое!" - Герман Романов

Года не прошло, как он снова появился в Охотске и теперь остался здесь служить навечно. Там, за Алеутской грядой, есть гора Сойманова и острова, названные его именем. Он сам помогал составлять карту и будто заново вернулся в молодость, когда корпел над каспийскими лоциями. Перестроил Охотскую верфь, заложил еще одну на Камчатке, подводил под царскую длань вновь открытые земли.

Император Петр Федорович облагодетельствовал его сверх меры за скромные труды – орденом Святого Андрея Первозванного и первого из всех чином имперского советника, что взамен действительного тайного был императором введен.

Через год после злосчастного столичного мятежа в эти края были высланы три сотни без малого гвардейцев. Многие приехали с семьями и дворовыми людьми. Пришлось всех обустраивать да дело каждому найти, чтоб на своем месте был и умения, как надо, приложил.

Жизнь в этих забытых Богом краях сразу же забурлила, забила ключом. Охотск с Петропавловском, что на Камчатке, стали потихоньку превращаться в настоящие города, в последнем даже каменный собор заложили да навигацкую школу учредили.

В прошлом году первый бриг с дышащим именем «Надежда» из Петербурга пришел, с настоящей командой, полмира проплыв. В трюме своем столько он всего привез, что обозами от Иркутска до Охотска и не доставить за годы, а главное, полную оснастку и якоря для всех восьми строящихся здесь кочей.

Полвека назад Петр Первый запретил поморам кочи строить – небольшие палубные суда с округлым днищем, с которым плавать в студеных морях не в пример лучше – льды не раздавят, если на зимовку встать неожиданно придется.

Покойный император тяготел к голландским да аглицким конструкциям, а кочи на таковые не походили. Вот и запретил он своей волей, чем поморам урон немалый нанес – только на кочах те ходили, не боялись, на других уже не стали плавать полярными морями, опасно сие предприятие.

Зато внук снова разрешил кочи строить, пусть неказистые на вид и тихоходные, зато надежные. И команда маленькая, два десятка всего, что при местном малолюдстве важное значение имеет…

– Ты пойми, Иван Григорьевич! – Сойманов убедительно постучал натруженной ладонью по подлокотнику кресла. – Два галиота в море выслать – это явная для них погибель. Здесь же строили, конструкция худая, даже слабого шторма не выдержит. Три коча у вас есть, у меня всего пять. А ведь в устье Амура отправлять надобно да на Курильских островах изыскания вести. Я к вам бриг отправляю только потому, чтоб пушнину с золотом на надежном корабле вывезти, царское добро не потерять. Вы уж как-нибудь кочами пока обходитесь!

– Хорошо, ваше превосходительство! – Иван Орлов понял, что выцыганить у старика единственное хорошее судно не удастся и кочей тоже – а ведь узнать, куда Юкон впадает, очень важно, только отправить туда некого, и бывший гвардеец тяжело вздохнул.

– Не печалься, сынок, сам ведь понимаю, что дело страдает! – Сойманов относился к братьям Орловым с отцовской заботой. Норовисты, но честны – сам такой же был. – Государь в прошлом году отряд из пяти бригов сюда отправил. Надеюсь, что хотя бы два дойдут, путь зело тяжелый. Тогда один корабль отправлю в Петровскую крепость, на Кадьяк, раз брата твоего государь батюшка там губернатором поставил…

Кагул

– Ваше величество! Государь, очнитесь!

Голос генерала Румянцева проник сквозь густую пелену, разорвав в ней дырку, и душа потянулась к свету, к свету. Веки наконец стали повиноваться, и Петр, хоть с немалым трудом, приоткрыл их и искренне удивился – боль, терзавшая тело, раскалывающая ему голову, почти исчезла. Так, саднило немного, но то было даже несколько приятно: болит, значит, все на месте, ничего не лишился и, следовательно, заживет.

Только слабость осталась во всем теле, да зверски хотелось есть, будто весь великий пост одними сухариками питался. И пить…

– Крови много потерял! – поставил сам себе диагноз Петр и, сделав над собой отчаянное усилие, полностью открыл глаза. Полог шатра был подсвечен розовым светом восходящего солнца, и это почему-то сразу принесло облегчение. Новый день – он завсегда радует.

– Государь! – Генерал Румянцев наклонился над ним. На встревоженном, осунувшемся лице выделялись глаза, пронзительные и уставшие. – Халиль-паша прислал парламентеров, ваше величество. Я жду вашего решения, государь!

– Какого? – еле вымолвил Петр, ворочая сухим языком.

– Вы приказали уничтожать турок беспощадно, ваше императорское величество! Лагерь же не штурмовать, а только бомбардировать и жечь… – он замялся. – Но это парламентеры – они неприкосновенны… Или прикажете убить?!

«Что же я творю, песий сын?! Дорвался до власти, и кровь потоками лить стало нравиться?! Они хоть и турки, но солдаты. Господи! Я же ведь приказал даже раненых добивать!»

Отчаяние от осознания того, что он натворил прошлым вечером, ожгло Петра, и он вспомнил свой ночной разговор во сне до малейшего слова. Будто сила налила его мышцы – он резко присел на походной койке, смахнув со стульчика лекарские банки-склянки.

– Остановить резню, генерал! Гудовича этим я не верну! – Петр скривился от боли. – Прекратить обстрел! Парламентерам скажи – пусть сложат оружие немедленно, тогда начнем переговоры! Под угрозой полного истребления! Так и скажи…

Голова чуть закружилась, то ли от слабости, то ли от рывка. Петр чуть посидел, закрыв глаза. Вскоре отпустило, стало намного легче. Он слышал рядом дыхание Румянцева – генерал не уходил, ждал, когда императору станет чуть легче.

– Дайте папиросу, – тихо попросил Петр, не открывая глаз. Вскоре в его пальцы ткнулся картонный мундштук, и он сразу затянулся – первая затяжка оказалась сладостной. В голове прояснилось, и Петр жадно, в полную грудь, высмолил всю папиросу, бросив окурок в сторону, и только теперь снова открыл глаза.

Народу в шатре прибавилось – кроме генерала, рядом крутился Нарцисс, пристально смотрел лекарь, обеспокоенно – Рейстер в изодранном егерском мундире, белело чего-то ждущее лицо адъютанта Неелова да ободряюще взирал на него верный Денисов.

– Что смотрите? – недовольно буркнул Петр, обнаружив, что сидит на кровати почти голым. Почти, если не считать многочисленных повязок с кровавыми пятнышками, что облепили тело.

«Так-с! Бедро и нога, предплечье правой и локоть левой руки, плечо, живот и вроде бы еще и спина – под лопатками тянет болью. Плюс голову мою буйную сильно обработали, хорошо, что каска спасла. Вывод? На хрена царю в драку лезть, так и убить могут! Пророчество – пророчеством, но реформы надо до конца доделать. Все! Отныне от любой драки в стороне стоять буду! С меня хватит! Навоевался!»

Петру захотелось снова курить, и он щелкнул пальцами. Нарцисс за годы понимал все его жесты, и через несколько секунд Петр дымил очередной папиросой, хотя десятки раз давал себе зарок никогда не курить натощак, но недаром говорят, что привычка – вторая натура.

– Так, генерал! – Мысли прояснились, и он опять заговорил с Румянцевым. – Говорить я буду только с Халиль-пашой! Через час! Турок разоружить, но в лагерь не входить. Трофеи собрать, раненым оказать помощь. Наших похоронить с почестями, а турки пусть своих мертвяков сами обхаживают. Да, вот еще что, совсем из головы вылетело. Что туркам амба, это я понял, но каковы наши потери?