Тени Шаттенбурга - Денис Луженский

Дождь, зарядивший вечером, к ночи наконец-то пошел на убыль, а затем и вовсе прекратился, но промозглая сырость, казалось, пропитала сам воздух. Похолодало… Похолодало? Да это все одно, что про солнце сказать: «Яркий фонарь у этого трактира!»

Густав Фейрах, кожевник в четвертом поколении, выдохнул облачко пара, сплюнул на обочину и знобко повел плечами. И что за оказия понесла его на ночь глядя в дорогу? Переночевал бы у Хейнрика, не оскудела бы мошна из-за пары грошей, зато ехал бы поутру со спокойной душой. Но уж шибко не понравилась ему компания, пировавшая в почти пустой трапезной трактира. И вроде не буйствовал никто, не горланил пьяных песен, за ножи не хватался. Но стоило только один взгляд бросить – и ноги сами понесли за порог, в вечернюю сырость. Уж лучше протрястись полночи да после отогреться у домашнего камелька, чем ночевать рядом с эдакими ухорезами! И что за демоны принесли их в тихую харчевню, прости господи!

Снова сплюнув, Густав плотнее закутался в потертый, видавший виды дорожный плащ, подбитый волчьим мехом. Досада жадно глодала его изнутри, как мышь, пробравшаяся в сердцевину сырной головы. Досаду хотелось утолить.

Обернувшись, он бросил смурной взгляд на мирно дремлющего Франка. Вот уж кому ни сырость, ни холод не помеха. Хоть сутки напролет готов дрыхнуть, орясина! И что, спрашивается, толку от верзилы, окромя поистине медвежьих лапищ? Да, кожи мять парень горазд, и в шуточном единоборстве на ярмарке заломать супротивника – тут ему тоже равных нет. А в остальном – дубина дубиной. Против ловкого ножа под ребра медвежья силушка – не спасение. Хорошо, что его, Густава Фейраха, здравомыслие еще не покинуло и он увез Франка от греха подальше. Парень души простой, чуть что, сразу в драку лезет. А с той ватагой у Хейнрика уж верно дело бы без крови не обошлось, прости господи!

Чувствовать себя благодетелем и здравомыслящим мужем было куда приятнее, чем мокрым индюком, сбежавшим от одного лишь намека на неприятности. Густав слегка расслабился, оживился и начал оглядываться по сторонам.

Быстро смеркалось. Лес уже утратил свою глубину и краски, сосны перестали напоминать храмовую колоннаду, светлый бор превратился в темные стены, обступившие дорогу, сжавшие ее с двух сторон. Настроение, едва приподнявшись, вновь безнадежно рухнуло. И угораздило же выдаться такому вечерочку. А уж про подступающую ночь и думать не хотелось. Эх, голова дурная! Мог ведь еще задержаться у кузена, да поспешил с товаром домой. А теперь вот трясись – то ли от холода, то ли от липкого, пробирающего до костей страха…

Густав поймал себя на том, что разглядывает смутно различимую в темноте дорогу, не решаясь отвести взгляд от разбитой, раскисшей после дождя колеи. Влево посмотреть? Вправо? Какое там! Страшно, как ребенку, забившемуся под одеяло. Жутко.

Да что же это с ним, в самом деле?! Ведь и прежде приходилось ночь в дороге коротать, но никогда, никогда еще так не трусил! Даже в местах, полных разбойников, – ну там, ясное дело, боялся, но чтобы так… Что же это, силы небесные, творится сегодня с тобой, Густав?

– Фрр… – прошептал кожевник срывающимся голосом. – Фра-анк!

И вот тут, при звуке собственного голоса, он внезапно понял, что его пугало с того момента, как стена деревьев скрыла деревеньку, и угас вдали прощальный собачий лай. Понял и чуть не поперхнулся проклятием.

Тишина… Угрюмая, гнетущая, она разливалась вокруг, обволакивала, пеленала, как паук – муху, в тугой паутинный кокон. Хоть бы пичуга какая ночная голос подала, хоть бы даже зловестник-филин ухнул – всяко лучше, чем такая тишина. Мертвая. Жуткая. Только и слышно, что размеренный топот копыт да поскрипывание деревянных осей воза. Мало не раскатами громовыми – на мили вокруг небось слышно…

Руки сами собой натянули вожжи. Лошадь встала, храпя, попятилась. В ее храпе Густав почувствовал страх. Впереди в низине поднимался туман – бледный, густой и тяжелый. А на границе этого расползающегося на глазах туманного облака, прямо посреди дороги… Рубашка прилипла к мгновенно взмокшему телу. Ох, Густав Фейрах, приехал ты…

– Отче наш, Господь всемогущий! Да святится имя Твое! Да придет Царствие Твое!.. Фр-р-р…ра-анк!

За спиной послышалось глухое ворчание. Воз ощутимо тряхнуло, когда Франк спрыгнул на дорогу. Парень, каким бы он ни был увальнем, видать, тоже ощутил эту жуткую иррациональную угрозу, исходящую от неподвижной черной фигуры, преградившей путь повозке. Но, в отличие от хозяина, страх его не обессилил, а подтолкнул к действию. Подобравшись по-борцовски и перехватив поудобнее прихваченный с воза дрын, кожемяка направился к противнику. А тот мягко и бесшумно потек навстречу – щуплый, угловатый, но удивительно уверенный в движениях.

– Ух! – При всей своей кажущейся неуклюжести, Франк взмахнул дрыном легко и быстро. Ударил наверняка, и Густаву даже показалось – попал! Но остановить не смог. Черная фигура слилась на миг с телом кожемяки, и кожевник услышал звук – будто зашипела брошенная в воду горячая кочерга.