След лисицы - Марианна Красовская

Пробуждение было… не сказать, что неприятным, но уж точно – восторга у Листян не вызвало. Глаза открыла – и натолкнулась взглядом на рыжую бороду. В постели она была не одна. Пискнула слабо, на себя одеяло натягивая выше, до самого носа.

— Проснулась, – с довольным видом кивнув Матвей Всеславович. – Вот и замечательно. Женой делать сомлевшую девицу — радости мало.

Листян сжалась в комочек. Конечно, она догадывалась, что это произойдет, но ведь князь совсем чужой ей человек и даже нисколько не нравится внешне. Вряд ли ей понравится. Да она дышать в его присутствии боится! Это ведь не Наран, которого она с детства знает!

Невольно скользнула взглядом по рыхлой белой груди, поросшей рыжеватыми волосами, по складкам на боках – слов не найти, до чего ей стало противно. И снова невольно вспомнился Наран, его гладкое юное тело, которое она не любила ни капли, но прикасаться к упругим бокам и крепким плечам ей понравилось. Зажмурилась, тихо выдыхая, и шепнула:

— Я готова.

Чем быстрее это произойдет, тем лучше.

А что было дальше, она старалась никогда больше не вспоминать. Мерзко, противно, больно. Не так больно, как тогда, в первый раз. Но тоже – до слез.

Матвей даже не стал ее раздевать, просто задрал подол сорочки до пояса и раздвинул безвольные девичьи колени. К счастью, закончилось все быстро, князь пыхтел, наверное, не больше четверти часа, а потом просто поднялся, кинул небрежно: “Теперь спи, утром девки придут, помогут одеться”, и ушел.

Разрыдаться степнячка себе позволила уже тогда, когда его шаги совсем затихли.

Чувствовала она себя оскверненной, испачканной. И поняла вдруг: все. Жизнь больше не будет беззаботной и веселой. Вот она и стала взрослой.

Не тогда, в шатре Нарана, Листян сделалась женщиной, нет. Именно сейчас. Там, несмотря на боль, была игра. Не страшная, не обидная, ее не унизившая. А настоящее – оно вот такое.

Поднялась с постели, поскуливая, прошлепала босыми ногами по полу, обжигавшему холодом даже сквозь толстый ковер, к ванне. Помнила, что на столике рядом с ней стоял металлический кумган (*кувшин с узким горлышком для омовения) и лежали тряпицы. Обмылась, постояла, прижавшись лбом и грудью к теплой мозаичной стене. Отчего-то хотелось попросить прощения – у кого, она не понимала. Не то у брата, не то даже и у Нарана. Если у него когда-то и были шансы, то кончились. Все. Теперь Листян – жена другого.

Утерла слезы и забралась обратно в постель, не обращая внимания на забурчавший живот. И уснула снова, хотя была уверена, что до утра глаз не сомкнет.

***

— Это халат, – строго говорила Листян своим служанкам. – В Кохе это называется халат.

— Это кафтан, – смеялись девушки. — Теплый. Бархатный. Мы самый короткий нашли. Ростом наша княгинюшка не вышла.

Кафтан-халат был роскошного коричнегого цвета, расшитый золотой нитью и подбитый коротким мягким мехом. Рукав до локтя, под низ платье с узким рукавом из шерсти, колючее такое. Тоже — роскошное. Волосы девушки заплели в тугую косу и убрали под платок: замужней женщине не пристало их показывать.

На ноги — вязаные чулки и войлочные сапожки на кожаной подошве, мягкие и тёплые.

Притащили девушки и сундучок, из которого достали длинную жемчужную нить. Обмотали ее в три ряда вокруг княжеской шеи, спустили на грудь. Богато вышло. В уши вдели тяжелые серьги с каменьями.

— А чьи это украшения?

— Княгини покойной, — немного смутились девы. — Матвей Всеславович велел вам передать.

Листян кивнула. Ничего неприличного или обидного она в этом не усматривала. Совершенно закономерно то, что наряды покойной княгини и ее горница как бы по наследству переходят молодой жене. Первой уже точно не пригодится. У кохтэ не было почти чего-то своего, личного. Все принадлежало семье, роду. Разве что подарки, которые дарили мужчины, женщина вправе была считать своими. Так что Листян вошла в семью князя Вольского и теперь может пользоваться имуществом рода.

— Велислава, Дарёна, я ведь тут ничего и никого не знаю, — смущенно улыбнулась она девушкам своим, пристально наблюдая за ними из-под ресниц. — Дикарка, право слово! Вы уж помогите мне не наделать глупостей!

Лукавила, конечно. Совсем она себя дикой не считала, и язык моров знала отлично. Элия, отцовская наложница, выучила ее когда-то. Они очень дружили.

Одинаковые девушки переглянулись.

— Ничего не бойтесь и не перед кем головы не склоняйте. Вы тут — княгиня, выше вас только сам Матвей Всеславович. А остальное… научитесь. Ходите ровно, первая с мужчинами не заговаривайте, если будут вопросы странные задавать — отвечайте какую-нибудь глупость. И, главное, князю не перечьте, он этого не любит. Громко не смейтесь, в разговор не встревайте, рано вам. Если большухи будут обижать — сразу князю говорите или нам, сами с ними не спорьте даже, сожрут.

— Кто такие большухи?

— Вдовы почтенные, которые дела мужей своих покойных ведут. Умные они и часто громкие очень. На завтрак их не зовут, на обеде только свои. А вот на ужине могут и дела решаться, и жалобы выслушиваться. Ну да от вас никто пока каверз не ждёт. Вас ведь даже у лисицы ещё не ставили.

Снова кругом пошла голова, большухи, лисицы, жалобы… Надо будет во всем этом разбираться, да некогда. Девицы ее уже под руки подхватывают и тянут вниз по лестнице. Вталкивают в какую-то дверь и исчезают.

Замерла на пороге, оглядываясь. Большой каменный зал со сводчатым расписным потолком. Почти шатёр, только огромный. Посередине — длинный стол, во главе которого сидит уже Матвей Вольский. Посвежевший, с подстриженной бородой и завязанными сзади волосами.