Олимп - Дэн Симмонс

Имя женщины, похожей на юную Сейви, и впрямь было Мойра, но Просперо то и дело называл её Мирандой, а один раз, к вящему замешательству Хармана, даже Монетой. Впрочем, смущение возлюбленного Ады и так уже не ведало границ. В течение первого часа он вообще не знал, куда девать свой взгляд. Уже за неким подобием завтрака мужчина осмелился покоситься на разбуженную красавицу, но так и не рискнул посмотреть ей в глаза. Потом сообразил, что со стороны похоже, будто бы он пялится на её грудь, и вновь отвернулся.

Мойру нимало не трогали его терзания. Она попивала свежий апельсиновый сок, подносимый летающим сервитором, и болтала с магом.

– Просперо, старый ты сумасброд! Сам, что ли, придумал такой оригинальный способ меня будить?

– Разумеется, нет, дорогая Миранда.

– Оставь эти глупости. Если я Миранда, то ты – мандрагоровый корень, так и знай. Никогда я не приходилась, да и сейчас не прихожусь тебе дочерью.

– Ты была и есть моя дочь, дорогая Миранда, – промурлыкал старец. – Разве остался на Земле хотя бы один из пост-людей, которому не я помог бы сделаться таковым? Разве ты зародилась не в чреве моих генетических лабораторий и не они стали твоей первой колыбелью? И после этого я – не твой отец?

– А что, на Земле и впрямь остался кто-то из пост-людей? – спросила женщина.

– Насколько мне известно, нет.

– Ну и катись.

Она повернулась к Харману, отпила горячего кофе, разрезала апельсин пугающе острым ножом и представилась:

– Меня зовут Мойра.

Троица сидела за крохотным столом посреди маленькой комнаты, которой мужчина не заметил прежде. Это была неглубокая ниша в изогнутой, уставленной фолиантами стене колоссального купола, примерно в трёх сотнях футов над беломраморным лабиринтом. Легко понять, почему супруг Ады не разглядел этого алькова, ограждённого книжными полками. По дороге Харман увидел ещё несколько подобных комнат; в одних стояли похожие столы, в других – обложенные подушками скамьи перед загадочными экранами и приборами. Металлические лестницы оказались эскалаторами, иначе троице пришлось бы изрядно попотеть, взбираясь на такую высоту. Шагая по узким каменным выступам без перил и поднимаясь вместе с подвижными ступенями кованого железа, напоминающими скорее воздушное кружево, мужчина страшился опустить глаза, вместо этого он пристально смотрел на корешки томов и жался ближе к полкам.

Разбуженная оделась, как и Сейви в день их первой встречи: на ней был синий жакет, брюки из рубчатого плиса, высокие кожаные ботинки и даже короткая шерстяная накидка знакомого покроя – невероятно сложного, со множеством складок, разве что тёмно-жёлтого, а не алого, как у старухи, цвета.

Главное отличие – не считая впечатляющей разницы в возрасте – состояло в том, что Сейви целилась в пришельцев из пистолета (Харман тогда впервые увидел огнестрельное оружие), а эта её копия – Мойра, Миранда, Монета – встретила гостя совершенно безоружной, уж тут сомневаться не приходилось.

– Что же произошло, пока я спала, Просперо? – промолвила она.

– Прошло четырнадцать веков. Ты желаешь услышать пересказ из десятка фраз?

– Да, если можно.

Женщина разделила сочный апельсин и протянула долы супругу Ады; тот прожевал угощение, не ощутив его вкуса.

"Леса гниют,

– произнёс нараспев маг, -

леса гниют валятся на землю,

Туман её слезами орошает,

И пахарь в прах сойдёт, возделав поле,

И лебедь, многие лета прожив,

Умрёт; лишь одного меня бессмертье

Жестоко гложет; я в твоих руках

И гибну в тишине, у края мира —

Седая тень, скитающийся сон

Среди безмолвных пажитей Востока

Во мгле и в золотых чертогах утра".

Тут он еле заметно склонил седовласую, лысеющую голову.

– "Тифон", – поморщилась Мойра. – Теннисон перед завтраком? У меня от него кишки сводит. Лучше ответь, Просперо, исцелился ли этот мир?

– Нет, Миранда.

– А моё племя? Неужели все они мертвы или бежали отсюда, как ты говоришь?

Дама угостилась благоухающим сыром, виноградом и отпила холодной воды из кубка, усердно наполняемого порхающими сервиторами.

– Одни мертвы, иные бежали, многие успели и то, и другое.

– Они ещё вернутся, Просперо?

– Это известно лишь Богу, дочь моя.

– Иди ты со своим Богом, – произнесла женщина. – А как же девять тысяч сто тринадцать евреев, собратьев Сейви? Их из влекли на волю из нейтринной петли?

– Нет, милая. Как евреи, так и все пережившие Рубикон остались во вселенной лишь в виде синего луча, восходящего к небу из Иерусалима.

– Стало быть, мы не сдержали слова? – спросила Мойра, отодвинув тарелку и стряхивая с ладоней крошки.

– Нет, дочка.

– Ну а ты, насильник, – обратилась она к заморгавшему от неожиданности Харману, – есть у тебя в жизни какая-нибудь иная цель, нежели пользоваться беззащитностью спящих незнакомок?

Мужчина раскрыл рот, но, так и не придумав ответа, захлопнул его. Настолько скверно возлюбленный Ады уже давно себя не чувствовал.

Мойра коснулась его руки.