Загробные миры - Скотт Вестерфельд

– Этим я хочу сказать, что ты могла бы поделиться со мной своими размышлениями раньше.

– Ты велела мне вообще не думать о твоей болезни.

Вздохнув и признав поражение, мама уставилась в одну точку.

– Хорошо, Лиззи, но всего на год. Нельзя, чтобы ты ради меня отказывалась от своей жизни.

Я взяла ее за руку.

– Мама… прямо здесь, в этой комнате, с тобой – это и есть жизнь.

Мама обвела взглядом комнату – мигающие огоньки на трансфузионном аппарате,[134]лампы дневного света на плитках потолка, трубку в своей руке – и с дурашливым видом глянула на меня.

– Отлично. Значит, жизнь – не удалась.

Я не стала спорить. Жизнь непредсказуема и ужасна, ее слишком легко потерять. Жизнь полна культов смерти и психопатов, неудачного выбора времени и скверных людей. Четыре мерзавца с огнестрельным оружием способны убить целый аэропорт народа, микроскопическая ошибка в мамином костном мозгу может слишком рано ее у тебя отобрать. В праведном гневе можно сделать одну-единственную ошибку и лишиться самого любимого человека.

Тем не менее жизнь бесценна, потому что иначе мы бы так не страдали.

– Я хочу быть рядом и тебя поддержать, – сказала я.

Мама улыбнулась.

– Мило, а ты уверена, что не пошла в колледж потому, что хочешь быть поближе к своему парню?

Должно быть, мое лицо выдало чувства.

– Он больше не твой парень?

– Не знаю. Я его давно не видела.

По пути на больничную парковку мы прошли через зал ожидания. Я увидела дверь кабинета неотложной помощи, но маме нужно было зайти в туалет, и на минуту я оказалась одна в многолюдном, полном суеты коридоре. Я прислонилась к стене и разглядывала пол, надеясь больше не увидеть ни одного призрака.

Но, должно быть, что-то заставило меня поднять глаза.

Парамедик катил перед собой пустое кресло-каталку. Он был молод и привлекателен, с веснушчатой бритой головой и намеком на усы. На одном плече у него висело переговорное устройство, а спецодежда измялась, словно после долгой смены.

Он мимоходом глянул на меня, мы на мгновение встретились взглядами, и он решил задержаться. Его кожа светилась, и я различила это сияние даже в жестком свете флуоресцентных ламп больничного коридора.

На усталом лице парня пробилась улыбка. Он тоже увидел мое свечение.

– Чем-нибудь помочь? – спросил он.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду.

– Нет, спасибо. Я здесь с мамой. – Я покосилась на дверь уборной.

– Ясненько. Но ты выглядишь так, будто наткнулась на особо мерзопакостное привидение. – Он посмотрел в конец коридора и понизил голос: – Здесь можно столкнуться с парочкой жутких привидений. Они – настоящие гады, из категории «не оживлять ни при каких обстоятельствах».

– Здесь наверняка такие есть, – содрогнулась я. – Но я в порядке, просто выдалась пара трудных деньков.

– Верно, – кивнул парамедик и снова взялся за ручки кресла-каталки. – Надеюсь, с твоей мамой все будет отлично. Дай мне знать, если надо подмазать какие-нибудь колесики. Что-что, а связи у меня есть.

– Правда? – Мне удалось улыбнуться. – Спасибо.

Он подмигнул.

– Мы, светочи, должны держаться друг друга.

Усмехнувшись, он покатил кресло к отделению «Скорой помощи», а мне пришло на ум, что, вероятно, большую часть дней ему труднее, чем мне, и неважно, умерли его родители или живы.

А еще я поняла, что наконец-то нашла лучшее слово, чем «психопомп».

Когда мы возвращались в Сан-Диего на моей новой машине, мама рассказывала, чем собирается заняться, когда прекратит работать. Она собиралась покрасить гараж, переделать кухню и разбить в заднем дворике огород с травами. Я не спрашивала, где она возьмет деньги, а тем более – силы на все замыслы. Не стала обращать ее внимание на то, что она вовсе не киборг. Мне не хотелось портить ее приподнятое настроение.

Вечером мы готовили вместе, а Минди наблюдала за нами – странная, но счастливая семья. Все варианты будущего, о которых я некогда для себя грезила, испарились, но каким-то образом это лишь сделало настоящее еще ценней и реальней.

Полагаю, что хлопоты на кухне изнурили маму, или, быть может, на ней так сказалось переливание крови, но она рано отправилась в кровать. В дверях спальни она меня окликнула:

– Ты и впрямь подумала, как моя болезнь скажется на твоей материальной помощи в следующем году? Хороший ход, детка.

Я убралась на кухне, и мы с Минди отправились на прогулку. Я решила пройтись мимо призрачной школы, просто ради эксперимента.

Любопытно, но после того, как я видела здание последний раз, оно побледнело. Контуры черепичной кровли на фоне серого неба утратили четкость. Возможно, на прошлой неделе умер кто-то из ее бывших учеников, и теперь архитектурную форму сооружения поддерживало меньше воспоминаний живых.

– Помнишь это место? – спросила я.

– Конечно, глупенькая. Мы сюда однажды заходили. – Минди взяла мою ладонь и сжала. – Здесь было очень страшно.

– И не говори. Повтори-ка, что говорил тот голос?

– «Я слы-ы-ы-ы-шу тебя там наверху», – хихикнула она.

Странно. Минди в точности знала, что здесь произошло, но говорила так, словно пересказывает ужастик, а не как маленькая девочка, которая упомянула о своем похитителе. Мне по-прежнему казалось, будто в ней чего-то не хватает.

Я вздрогнула, когда вспомнила звук, с которым ногти старика скребли о доски пола у меня в комнате.

С тех пор как мы навестили мистера Хэмлина в его личном аду, он меня не беспокоил. Наверное, держал свое обещание и ждал, когда я сама его позову. И, возможно, однажды мне снова понадобятся его знания. Впрочем, на данный момент шрамы от его паутины на моих руках и ногах служили достаточным напоминанием о том, кто он такой и что собой представляет.

– Как сегодня вела себя Анна? – спросила Минди по пути домой. – Она не ворчала из-за переливания крови?

Я посмотрела на Минди. Может, она и не помнит собственное ужасное прошлое, зато теперь пристально следит за ходом маминой болезни.

– Она ворчала, но не из-за лечения. Я рассказала ей, что откладываю колледж.

– У тебя неприятности, – пропела Минди и бросилась на меня с объятиями. – Но я рада, что ты остаешься рядом.

– Я тоже. Хотя бы до тех пор, пока мама не позвонит в приемную комиссию и не выяснит, что я бессовестно ввела ее в заблуждение. У меня еще есть шестьдесят дней на то, чтобы изменить свое решение.