Семь дней до Апокалипсиса - Дмитрий Чайка

—А как мне к этим хрустобулочникам попасть?— спросил Лёха, приняв координаты Аэлиты.

—Да легко!— улыбнулась Аэлита и заорала: — Свободен, майор!

Огромные, как тарелки, глаза затянули Лёху в водоворот, и невидимая рука выдернула его из этого кабинета. И где-то вдалеке он услышал удаляющийся голос:

—И собаку свою паскудную забирай…

Пять дней до Апокалипсиса

—Куда прешь, деревня лапотная!— резкий окрик заставил майора Петрова вздрогнуть. Он вновь стоял на перекрестке, и растерянно смотрел на карету, которая пронеслась мимо, обдав его грязью. Надо сказать, что и в этот раз Лёха никуда не пер, а просто стоял, и обозревал открывшуюся ему картину. Вот ты какой, рай для хрустобулочников! Центр Москвы был похож на знакомый ему центр Москвы, но он был непривычно обшарпанный, грязноватый, а вместо автомобилей мимо пролетали конные экипажи, в которых сидели напыщенные личности, которые на него, Лёху, смотрели, как на насекомое. Мостовая была покрыта брусчаткой, которая находилась в довольно скверном состоянии, а потому перед Лёхой расстилалась гомерическая по размерам лужа. Липкая жидкая дрянь растеклась от одного края площади до другого. Он осмотрел себя, и остался крайне недоволен увиденным. То, что было на нем, подняло из генетической памяти слова «армяк» и «поддевка». Но, что из надетого на нем было армяком, а что поддевкой, майор не сказал бы даже под угрозой расстрела. Да, и было ли это именно оно, он тоже не сказал бы. На голове оказался надет предмет, который Лёха опознал довольно уверенно. Это был картуз. Опустив взгляд вниз, он увидел, что обут в сапоги, находящиеся в предсмертном состоянии, обмазанные какой-то густой и вонючей субстанцией. Деготь, решил Лёха. Но опять же, почему он так решил, для него самого осталось загадкой. Видно, из-под завалов уголовных дел и отказных материалов начало пробиваться что-то из школьной программы по литературе. Сунув руку в карман, он обнаружил пятьдесят семь копеек с половиной. Лёха с тупым недоумением разглядывал лежащие на ладони потертые гривенники, и медь в размере пяти, двух и одной второй копейки. Лёха до этого и не знал, что меньше копейки что-то бывает. Дела, подумал он, и попытался привычно почесать подбородок, но рука его нащупала жесткую кустистую бороденку, которой у него никогда на этом месте на было. Уж в этом Лёха был уверен совершенно точно.

Если не знаешь, куда идти, нужно идти куда-нибудь, перефразировал он известную поговорку, и решительно повернул налево, ибо именно эта сторона в его новом месте службы была приоритетной. Идти прямо, через лужу, ему не хотелось совершенно. Перед глазами вдруг появилась надпись.

«Ты мой герой! Чмоки-чмоки!» — «отправитель: НЕОБЫКНОВЕННАЯ».— Так себя забила ему в контакты Лилит.

«Что, пронесло?» — написал Лёха в ответ.

«Ага!:)))))))) Чёделаешь?»

«Служба!».

«Где сейчас?».

«У хрустобулочников».

«Фу-у-у-у, отстой. С зелеными ногами не связывайся. Они полный отстой. Мне бежать надо. Пока-пока!». Заморгала надпись «Абонент не в сети».

Вот и поговорили, растерянно подумал Лёха, поправив висящий на плече вещевой мешок, в котором теперь лежали его вещи. Что еще за зеленые ноги? Ну да ладно, подумал он, двигаемся по старой схеме, через официантов. И он, ничтоже сумняшеся, сделал резкий поворот и вошел в дверь помещения, над которым висела вывеска «Трактир». Его появление не осталось незамеченным, и посетители, вместе с персоналом смотрели на него с удивлением, и даже с некоторой брезгливостью. Тут было довольно прилично, а публика была одета в сюртуки или в какую-то полувоенную форму с блестящими пуговицами.

—Ты чего сюды вперси, захухря^[3] лободырная^[4]?— злобно прошипел официант, который пробудил в Лёхе понятие «половой».— Пошел отсюда. Телегу свою сзади загоняй, там разгрузисьси. Вот ведь деревня неумная.

Лёха вышел на улицу и недоуменно осмотрел себя. Система дала сбой. Он, как был крестьянином, так им и остался. Что же делать? И он побрел дальше по улице. Шел он недолго, видно Москва тех лет была куда меньше, чем в его время. Он шел по какому-то бульвару, и уже минут через десять на него стали поглядывать, а две барышни, шедшие под ручку, прыснули в кулачок со смеху, и стали тараторить по-французски. Этот язык, что интересно, был слышен довольно часто, и большая часть прохожих смотрела на него с нескрываемым удивлением. С удивлением на него смотрел и городовой, который стоял около небольшой будки, выкрашенной в черно-белый цвет.

—Куда прешь, деревня?— заорал тот, завидев Лёху.— Не видишь, тут чистая публика гулять изволит. А ну, пошел отсюда, сиволапый.

—Да заблудился я,— брякнул тот первое, что пришло на ум.— Город-то большой…

—Ну, так вали назад, на Хитров рынок, ваши обозники там ночуют. Или в рыло захотел?

—А куда идти то мне?— попытался выдавить из себя Лёха, почтительно сняв с головы картуз. Получать в рыло ему совершенно не хотелось, а городовой был на редкость здоровый.

—Вот назад и иди,— сказал ему городовой и гордо отвернулся. И добавил знакомую до боли фразу: — Ишь, понаехали тут!

Леха уныло побрел назад, чуя нутром, что через титаническую по масштабам лужу все-таки придется переходить, и он в этом не ошибся. Он перешел ее, и по переулкам добрел до Хитровской площади, ожидая удара ножом в спину. Когда-то он читал Гиляровского, но действительность разочаровала его. На первых этажах домов работали торговые ряды, где продавали, что попало, от морковки до готовой одежды. Публика тут, и впрямь, была попроще. Было множество крестьян, похожих на Лёху внешним видом, и толпы пропитых личностей с остатками образования на лице, и без оных. Двух- и трехэтажные дома вокруг были ночлежками, в которых крестьяне и останавливались, когда приезжали в Москву с товаром. Не только обозники и ремесленники, просто люди в сложных жизненных обстоятельствах жили тут годами, потому как дешево.

—Щековина, горло!— орала сиплым голосом неопрятная бабень, сидевшая неподалеку.

—Чем она тут занимается?— удивился Лёха, но его любопытство было удовлетворено быстро. К ней подбежал какой-то низенький худощавый парнишка и кинул ей монетку. Баба подняла зад с замотанного тряпьем горшка, который грела теплом своего тела, цапнула оттуда какой-то кусок и дала покупателю. Тот убежал прочь, заглатывая полученную снедь на бегу, а баба вытерла грязную руку с черными ногтями об одежду, и снова села, сохраняя температуру местного фастфуда. Лёху замутило, и он отвернулся. Вот ведь гадость какая.

Массивный треугольный дом, явно доминирующий в этом месте, как он услышал, носил гордое название «Утюг». Он был ночлежкой, специально для таких, как он, бедолаг. На первом этаже был трактир, куда Лёха и направился. Есть почему-то хотелось, несмотря на то, что он уже как бы немножко помер.

В трактире было скучно и тихо. Крестьяне и извозчики степенно хлебали из тарелок, и громко фыркая, пили чай. Никакого пьяного разгула и уголовных личностей видно не было. Врал что ли Гиляровский, или, может, художественно приукрашивал? Непонятно.