Роман лорда Байрона - Джон Краули

Но есть ли меж великих века,

На ком покоить можно взгляд,

Кто высит имя человека,

Пред кем клеветники молчат?

Да, есть! Он — первый, он — единый!

И зависть чтит твои седины,

Американский Цинциннат!

Позор для племени земного,

Что Вашингтона нет другого!

(Пер. В. Брюсова)

Те же мысли, но более резко — можно сказать, запанибрата — Байрон запечатлел и в дневнике (9 апреля 1814 г.).

Байрона после выхода «Оды» обвинили в лицемерии: прежде восхваляя Наполеона, он обрушился на него в миг поражения. В черновиках примечаний к «Дон-Жуану» был дан ответ клеветникам:

«Первыми строками, когда-либо написанными мною о Бонапарте, была "Ода к Наполеону" — после его отречения в 1814 г. Все, что я писал о нем, было написано уже после его падения; никогда я не превозносил его в пору его успехов. Я рассматривал его характер в различные периоды, в проявлениях его силы и слабости; его приверженцы обвиняли меня в несправедливости, а враги называли меня его сторонником — во многих изданиях, английских и иностранных».

После отречения императора Байрон готов был согласиться с Саути, считавшим Наполеона «заурядным злодеем», — но возвращение с Эльбы встретил восторженно:

Прямо с Эльбы в Лион!

Города забирая,

Подошел он, гуляя, к парижским стенам —

Перед дамами вежливо шляпу снимая

И давая по шапке врагам!

(Пер. А. Арго)

«Вы наверняка читали отчеты о том, как он явился прямо посреди королевской армии, и о том, какое немедленное действие возымели его очаровательные речи. И теперь если он не вздует союзников, "то, значит, деньги — сор"[115]. Если он способен в одиночку прибрать к рукам всю Францию, то чёрта ли ему стоит пугнуть всех этих захватчиков — ему, со своей Императорской Гвардией, былой и новой, с этими прославленными мечниками? Нельзя не поражаться и не чувствовать себя подавленным его характером и деятельностью» (Муру, 17 марта 1815 г., пересылая это стихотворение).

…старик Блюхер… — Байрон не скрывал своего презрения к прусскому фельдмаршалу Гебгарду Блюхеру (1742–1819):

«Я встречал Блюхера на лондонских приемах и не помню менее почтенного старца. Обладая голосом и ухватками сержанта-вербовщика, он притязал на лавры героя; прославлять его — все равно что прославлять победу камня, о который кто-то споткнулся» «Разрозненные мысли», № 111).

…лорд Б., вероятно, вспоминал свою первую речь в палате лордов… — произнесенную 27 февраля 1812 г.

«Лорд Холланд и лорд Гренвилль, в особенности последний, как ты мог прочесть из газет, чрезвычайно высоко отозвались о моей речи, а лорд Элдон и лорд Харроуби в своих речах отвечали мне. С тех пор я выслушал в свой адрес, а также получил через вторые лица множество лестных похвал от самых разных людей, включая членов кабинета министров — да, министров! — а также оппозиционеров, из коих я упомяну одного сэра Ф. Бердетта. Он говорит, что это лучшая речь, произнесенная лордом с "незапамятных времен", — может, потому, что высказанные в ней чувства близки ему. Лорд X. сказал мне, что я побью их всех, если буду продолжать в том же духе; а лорд Г. заметил, что построение отдельных фраз напомнило ему Берка!![116]Немалая пища для тщеславия. Я произносил дерзкие фразы с видом невинной наглости, ругал всех и вся, очень рассердил лорда-канцлера и, если верить тому, что я слышу вокруг, этим экспериментом не нанес никакого ущерба своей репутации! Что касается манеры говорить — то говорил громко, гладко и, возможно, несколько театрально. В газетах ни самого себя, ни других узнать невозможно» (Фрэнсису Ходжсону, 5 марта 1812 г.).

На его ньюстедском надгробии… начертаны строки Байрона… — Вот полный текст эпитафии:

Здесь погребены Останки того,

кто обладал Красотой без Тщеславия,

Силой без Наглости, Храбростью без Жестокости,

и всеми добродетелями Человека без его Пороков.

Эта похвала могла бы стать ничего не значащей Лестью,

будь она над Прахом человека,

но она — справедливая дань Памяти

БОЦМАНА, СОБАКИ,

родившейся в Ньюфаундленде в мае 1803

и скончавшейся в Ньюстеде ноября 18-го 1808.

Когда надменный Герцог или Граф

Вернется в Землю, Славы не стяжав,

Зовут ваятеля с его резцом

И ставят Памятник над мертвецом.

Конечно, надпись будет говорить

Не кем он был, — кем только мог бы быть.

А этот бедный Пес, вернейший друг,

Усерднейший из всех усердных слуг, —

Он как умел Хозяину служил,

Он только для него дышал и жил, —

И что ж? Забыты преданность и труд,

И даже Душу в нем не признают:

Его кумир, всесильный господин,

На небесах желает быть один.

О человек, слепой жилец времен!

Ты рабством или властью развращен,

Кто знал тебя, гнушается тобой,

Презренный прах с презренною судьбой!

Любовь твоя — разврат, а дружба — ложь,

Ты словом и улыбкой предаешь!

Твоя порода чванна и горда,

Но за нее краснеешь от стыда.

Ступай к богатым склепам — и не стой

Над этой урной, скромной и простой.

Она останки друга сторожит.

Один был друг — и тот в земле лежит.

(Пер. Р. Усмановой и Игн. Ивановского)

«О Вальс! Хотя в своем краю родном / Для Вертера ты был почти Содом» — «Вальс», пер. Г. Бена.

По рассказам моей матери, ее первый отклик на явление лорда Байрона — она не стремилась, подобно всему свету, с ним познакомиться — уязвил его самолюбие и пробудил интерес к ней. — Из дневника Анны Изабеллы Милбэнк:

«25 марта 1812 г. Впервые видела лорда Байрона. У него желчный рот. Он кажется мне искренним и независимым, то есть искренним, насколько возможно в обществе, если не выказывать презрения. Во время разговора он часто прикрывает рот рукой. Заявив о своей страстной любви к музыке, он добавил, что не понимает, как можно быть к ней равнодушным. Мне показалось, что ему стоило больших усилий сдерживать природную горячность и насмешливость, чтобы кого-нибудь не обидеть, но временами он презрительно надувал губы и раздраженно щурился. Вокруг и впрямь творилось что-то странное. Владевшая гостями безжизненная веселость красноречиво свидетельствовала об отсутствии подлинного веселья. Даже вальс не внес оживления. Музыку слушали потому, что так принято. Мысль подавлялась чванством. И это лучшее лондонское общество!»