Богам – божье, людям – людское - Евгений Красницкий

– Э-э-э, Серафимушка, не бывать тебе плотником… целкости должной нет. Это тебе не с луку стрелять, тут таинством владеть надобно!

– Э? – Бурей озадаченно поскреб в бороде. – Каким таким таинством?

– Ага! Так я и рассказал! – Сучок приосанился и попытался придать себе неприступно-загадочный вид, но получилось неубедительно из-за застрявших в броде прядей квашеной капусты. – Таинство… оно… Выпьем!

– Не буду!

– Ну, не хочешь… как хочешь! – Сучок пренебрежительно махнул рукой. – Я и один могу… А почему?

– Ты меня обидел!

– Я?!! – изумился Сучок. – Да ни в жизнь! Серафимушка! Да ты ж тут единственный человек, который в своем уме! Все ж остальные дикие какие-то, сущие звери! И дети у них… Вон на Младшую стражу глянешь – жуть берет! Так и мнится, что бабы их прямо в доспехе рожали! Корней, ну прямо… как его? А! Скимен рыкающий! Ратники его – смерть ходячая! Архи… Ахри… страх… Староста ваш! Как глянет! Как глянет… и баба у него лучница! Да что там ратники! Обозники-то! Илья… недавно мне такое сказанул… Я чуть портки не потерял! Твое воспитание, между прочим, Серафим…

– Э? Мое? – Бурей ненадолго задумался, а потом подтвердил: – Да! Мое! А чего сказанул-то?

– Чего, чего… – Сучка аж передернуло от воспоминаний. – Я ему по чарочке принять предложил, он говорит: «Некогда. Дел много». Нет, ты представляешь себе?!!

– Ой… Ик. – Бурей прикрыл рот ладонью и вытаращился на Сучка. – Не-е, Кондраш, он, пока у меня был, никогда… Это его там испортили!

– Точно! – Плотницкий старшина упер в Бурея указующий перст. – Ох, мудер ты, Серафим Ипатьич, ох, мудер, как все прозрел! Истинно, истинно, вертеп там бесовской! И Михайла, в любомудрии погрязший, и мать его… это самое… с Рудным воеводой… и греха не страшится! И Юлька…

– Гр-р-р! Ягодку не трожь!!!

– Так я ж и объясняю… Михайла так прямо при всех и сказал: «Бурей – добрейшей души человек!» Уж ему ли не знать? Так и говорит: «Добрейшей души!» И все соглашаются! Да и как не согласиться? Я всяких в своей жизни видал… с князьми, как с тобой, разговаривал, а такого, как ты, ни разу не встречал!

– Ну… ты уж совсем… – Бурей опять ухватился за кувшин, но обнаружил, что чарки полны. – Прям… тебя послушать, так и…

– И скромный! – подхватил Сучок. – И набожный! И… давай, Серафимушка, за тебя! Дай тебе Бог здоровья!

Друзья опрокинули по чарке, Бурей захватил жменю квашеной капусты и смачно захрустел, а Сучок, нюхнув корочку хлеба, продолжил:

– Я ж тут было уже совсем затосковал, народ-то все вокруг дикий, видом страхолюдный… даже зверообразный! Прямо сыроядцы какие-то! Нет, на вид-то они даже и благообразны… некоторые, но в душе-то! Ты представляешь? Я ему в морду со всей мочи, а он смотрит так, будто неприятно ему, что я руки перед тем не помыл!

– Гы-ы-ы! Это у нас умеют!

– Вот именно! И вдруг ты! Посреди всего этого ужаса! Такая же, как я сам, душа неприкаянная. Ну, признайся: ты ведь тоже почуял? А? Ну, почуял же? – Сучок сжал ладони перед грудью и умилился: – Как ты меня тогда об забор! Ласково, даже не сломал ничего!

– Ну уж… ласково… – засмущался Бурей. – Скажешь тоже… неприкаянная.

Застенчивость настолько не вязалась с внешним видом обозного старшины, что Сучку стало его жаль и захотелось сказать что-нибудь ободряющее.

– А за Юленьку ты, Серафим, не беспокойся! Она сама кого хочешь… Вот у меня один дурень ее как-то дурным словом помянул, так тут же, не сходя с места, себе обухом по пальцу и звезданул! Чуть не в лепешку разбил!

– Гы-ы-ы! – тут же развеселился Бурей. – А ты говоришь: «Таинство! Целкость!» Гы-ы-ы!

– Да! Таинство! – взвился Сучок. – Если хочешь знать, у нас в Новгороде-Северском любой из моей артели… Ну, вот случается, что выпить страсть как охота, а нечего! И тогда мы идем в кружало и бьемся там об заклад… на выпивку, само собой. В мах, из-за плеча, рубим топором мухе лапки. А муха жива остается! Только муху покрупнее надо брать – работа все-таки тонкая. А еще лучше овода – он на вид муха мухой, только серая, но не в пример нажористей.

– Мухе? Ноги?

– Ага!

– Топором?

– Им, родимым!

– Врешь!

– На, смотри!

Сучок сунул Бурею под нос указательный палец левой руки с искривленным, бугристым, изуродованным давним ранением, ногтем.

– Вот! Это я, еще когда только учился, себе тяпнул.

– Ух ты! – восхитился обозный старшина. – За это надо…

– Да! Наливай!

Бурей снова промахнулся мимо чарки, но на этот раз плеснул бражку не на стол, а в миску с кашей.

– Ничего! – успокоил его плотницкий старшина. – Так даже лучше – и выпивка и закуска разом.

– Ничего не лучше! – не согласился Бурей. – Пока я его обеми… обиме… двумя руками держу… – он ухватился за столешницу так, что захрустели толстенные, в два пальца, доски, – не вертится. Но наливать-то тогда как? Руки-то заняты!

– Ну, давай я наливать буду.

– Невместно! – Бурей замотал головой. – Ты гость!

– Ну, тогда… не знаю! Э-э… Может быть, я стол подержать попробую?

– О! А ну давай!

Некоторое время обозный старшина внимательно наблюдал за усилиями старшины плотницкого, у которого от натуги даже вспотела лысина, потом разочарованно вздохнул и поинтересовался:

– А сильней не можешь?

– Фу-у! – Сучок утерся рукавом. – Что, совсем не помогает?

– Не то чтобы совсем… крутится-то медленнее, но не останавливается же, зараза!

– И как же быть? Наливать-то надо!

Оба сотрапезника впали в задумчивость. Сучок чертил пальцем на мокрой столешнице какие-то сложные узоры, а Бурей, сжимая в кулаке по нескольку лесных орехов, дробил на них скорлупу и, сам того не замечая, просыпал большую часть плодов своих усилий мимо стола, на пол. После нескольких минут размышлений обозный старшина кивнул сам себе, решительно хлопнул ладонью по столу, скривился, наколов руку обломком ореховой скорлупы и спросил:

– Кондраша, ты мне друг?

– Серафи-им! Да что ж ты такое… Даже и обидно как-то!

– А если друг, то научи меня таинству целкости!

– Вот, значит, как… – Сучок побарабанил пальцами по столешнице. – А! Будь по-твоему, Серафимушка. Для друга не жалко! Только уж не обессудь, научу не всему таинству, а только чтобы наливать без промаха. Значит, так…

– Тсс! – Бурей прижал палец к губам. – Идет кто-то.

В горницу вошла холопка с глиняной миской в руках. В миске горкой лежали куски исходящего ароматным паром, еще негромко скворчащего жареного мяса.

– Эге, мяско пожаловало! – Сучок радостно потер ладони.