Числа и знаки - Юрий Бурносов

Послышался протяжный скрип отворяемой двери.

– Как он, брассе Халлер? - спросил некто, плохо различимый в сумраке.

– Господними дарами, брассе Антон, - отозвался монах.

Вошедший, шаркая по полу, приблизился к ложу Бофранка, и субкомиссар увидел, что он еще уродливее, нежели брассе Халлер. У этого монаха лицо, очевидно, пострадало от пламени, посему кожа на нем в иных местах блестела, натянувшись, словно пузырь на детском барабане, в иных же пересекалась жуткими рубцами. Припомнив все, что знал о монашеских орденах и монастырях, Бофранк решил, что перед ним не иначе как адорниты - орден малочисленный и состоящий из монахов особенно уродливых и увечных, ибо и сам святой Адорн, как гласят жития, ликом был преотвратен, хотя душою куда как предобр.

– Коли вы оправились, хире, самое время для еды, - сказал пришедший монах.

В глиняном горшке, что был подан им Бофранку, субкомиссар обнаружил обычное блюдо, коим во многих обителях питают больных: жидкую смесь вина, яиц и топленого свиного сала. Отпробовав, субкомиссар нашел поданное преотвратным на вкус, но брассе Антон, завидев гримасу Бофранка, вразумил болящего:

– Яство сие чрезвычайно полезно для восстановления сил. После кровопускания…

– Как? - воскликнул Бофранк, едва удержав в руках тошнотворное пойло. - Мне сделали кровопускание?

– Да, тотчас же, как принесли сюда. Не беспокойтесь понапрасну, ибо кровь вам пускал брассе Либлер, а он весьма сведущ в лекарском знании. Продолжайте же кушать, ибо обыкновенная наша трапеза куда как скудна в сравнении с этой и мы не сможем предложить вам ни дичи, ни миробалана, ни даже сладкого вина. Ибо сказано:

Зачем же всяк стремится

Телесной радостью упиться,

Несущей духу яд и тленье

И не могущей долго длиться?

За то воздастся нам сторицей

Без жалости и промедленья:

Мгновенно было наслажденье,

Но бесконечно искупленье,

И горько будет расплатиться.

Сгинь, роскошь!

Сгиньте, искушенья!

Уж лучше есть в уединенье

Свой черствый хлеб и чечевицу!

– Как сказал брассе Либлер, вас ударили по голове чем-то тяжелым, - продолжал монах, - отчего вы утратили сознание и в таком виде лежали на мостовой. Страшное, страшное творится за монастырскими стенами; случилось так, что в ужасное время оно двое братьев оказались в городе, куда мы стараемся выходить как можно реже. Они и нашли вас, и принесли сюда. Рана ваша не опасна, хотя кабы ударили вас чуть сильнее…

– Говорю же, лежали, ровно мертвое тело, - добавил брассе Халлер. - Хотя вопреки словам господним в бесконечную эту ночь мертвые тела невозбранно ходят по улицам…

Брассе Антон, услыхав сие, принялся бормотать себе под нос молитву; за ним последовал и брассе Халлер.

Бофранк тем временем сделал несколько глотков из горшка и почувствовал, что силы его укрепляются.

– Долго ли я был без чувств? - спросил он.

– С тех пор как солнце перестало восходить по утрам, трудно считать время. Механизма же, именуемого часами, мы не разумеем… Полагаю, дня два, - сказал монах.

– Два дня?!

– Благодарение богу, что вы все-таки очнулись. Брассе Либлер сказал, что иногда человек может лежать вот так, не живой и не мертвый, многие и многие годы, пока жизнь окончательно не угаснет в нем.

– Два дня… Позвольте же мне видеть настоятеля! - взмолился Бофранк, с решительностью отставляя от себя горшок с целебной снедью.

– Конечно-конечно, - согласно закивал головою брассе Антон. - К чему чинить вам препятствия? Я непременно приду за вами, как только фрате Бернарт будет свободен для беседы.

Обыкновенно монахи-адорниты жили в больших общих комнатах по пять, а то и десять человек, но субкомиссар про то знать не мог; он же был помещен в госпитальную келью с одиноким ложем, снабженным к тому же тюфяком и подушкою, набитыми сухими листьями, и одеялом. Тюфяк, тонкий и жесткий, очень скоро стал причинять Бофранку огромные неудобства, и субкомиссар попросил заглянувшего к нему с кувшином свежей воды безносого монаха:

– Добрый человек, нельзя ли дать мне еще один тюфяк помимо этого? Я не послушник и оказался здесь волею случая; зачем же мне полностью принимать все невзгоды, что положили себе во испытание твои братья?

– Верно, вы не знаете, хире, - укоризненно заметил монах, - но послушники вовсе не имеют тюфяков и одеял, только небольшую подстилку под голову.

Тем не менее он принес просимое. Лежать стало поудобнее, но тюфяки, а вернее, листья в них немало досаждали страдальцу: чрезвычайно хрустели и шуршали от малейшего движения. Однако ж, поворочавшись некоторое время, субкомиссар неожиданно для себя забылся тяжким сном.

В том же году и в следующем в целом свете начался мор и падеж.

Монах Найтон из Лестерского монастыря