Стезя смерти - Надежда Попова

Долгие июньские дни, становящиеся все жарче, влачились медленно, перетекая в столь же длинные и жарко-душные ночи.

Бессонница возвращалась все чаще; все чаще Курт, лежа на боку, глядел в распахнутое окно, где над соседней крышей, неспешно сползая от одного края к другому, парила луна, ночь от ночи все более полнящаяся, все более явственная и отчетливая. В одну из таких бессонных ночей на землю обрушился дождь – сплошной темной стеною, скрыв небесное светило плотными тучами. В ту ночь он до утра просидел у окна, бесцельно глядя на улицу, где, скрывшийся за углом противоположного дома, был им однажды запримечен приставленный от начальства «хвост». Все прочее время увидеть следящих за ним агентов не удавалось, однако Курт знал, что они есть, а временами предполагал даже почти с уверенностью, где именно; как и в прочих дисциплинах, преподаваемых в академии святого Макария, в искусстве слежки выпускник номер тысяча двадцать один весьма преуспел, а посему, если б имел таковое желание, мог бы, хоть и изрядно потрудившись, вычислить надзиравших за ним и даже, быть может, от них оторваться…

Кёльн жил своей, отдельной от него жизнью, и временами казалось, что судьба странной прихотью забросила Курта в город призраков, где он существует вместе с жителями и одновременно словно в каком-то ином, отличном от их бытии, или это он сам – бесплотный призрак, до которого нет никому дела. К реальности возвращали лишь взгляды, встречаемые изредка и напоминающие о том, о чем и сам город стал уже забывать. И даже взглядов становилось все меньше, все реже доводилось встречать чьи-то глаза вовсе – Кёльн заполнялся торгашами и крестьянами, начинающими свозить на рынок первые дары лета.

Несколько раз Курт заходил в кёльнский собор, останавливаясь неподалеку от говорящего проповедь князь-епископа, слушая произносимые им слова и следя за выражением его лица, глаз, думая, что в десяти шагах от него стоит человек, не ведающий о том, что ждет его в недалеком будущем. «Stat sua quisque dies»[173], звучало в мыслях. Stat sua quisque dies…

Для чего он приходит сюда, Курт до конца понять не мог: чувства, одолевающие его, были странны и непонятны ему самому. Он смотрел на лоснящееся, словно бы опухшее лицо над богатой ризой, самодовольное и нарочито-возвышенное, на уверенные движения, на массивную тушу, столь явно соответствующую тому образу священства, что установился в людском представлении об оном, и пытался вообразить себе момент, когда жизнь покинет это раскормленное тело с проданной золоту душой. Не сложится ли так, что некий бог, бесчувственный и равнодушный бог неправедного обогащения, существует где-то в необозримых далях той, иной стороны бытия, и душа эта в самом деле отдана ему, передана навеки, хотя и без оглашенного и подписанного договора, и именно к нему отойдет после гибели тела?..

Мысленному взору не раз виделось, как, заперши дверь, эти пальцы, похожие на покрытые волосом сосиски, пересчитывают то, что вскоре придется оставить, уйдя туда, куда золоту доступа нет… Ни разу Курту еще не доводилось видеть обреченного на смерть – вот так, явно. Ни одно из его дознаний еще не завершалось приговором, и не было еще человека, глядя на которого можно было бы сказать с уверенностью – «завтра эта жизнь оборвется». Но даже и тогда все было бы иначе, ибо сейчас он смотрел на того, кто наслаждается бытием без боязни, без подозрений, без сомнения. Кто полагает, что впереди у него дни и годы безоблачной счастливой жизни…

Маргарет день ото дня тоже становилась все сосредоточенней и задумчивее, порою до сумрачности, и в один прекрасный день, плюнув на условности и остатки приличий, Курт едва не силой вытащил ее на загородную прогулку, реквизировав для этой цели курьерских лошадей Друденхауса, не спросив на то дозволения и никого не поставив в известность. После недолгой поездки шагом и короткой рыси они остановились далеко в полях, на пологом берегу Райна, и провели там почти весь долгий и ослепительно-солнечный день. Возвращались уже к вечеру, пересекая улицы под взглядами горожан, и на набережной разминулись с таким же, как у них, курьерским с сосредоточенным, усталым седоком. Курт остановил коня так резко, что едва не вскинул его на дыбы, чувствуя, как довольная улыбка сползает с лица.

– Курьер от попечительского отделения, – пояснил он вполголоса, глядя вслед грохочущему по мосту скакуну. – Пришел ответ на донесение Керна.

– Тебе нечего бояться, – столь же тихо, убежденно отозвалась Маргарет. – Он обещал мне, что тебе ничто не грозит, и я верю в его возможности.

– Может, и так, – вздохнул Курт, – однако все равно придется явиться к старику. Лучше сегодня; ненавижу безвестность.

Долго терзаться безвестностью ему не пришлось: уже в приемной зале он наткнулся на Ланца, которому Бруно, сумрачный, злой, втолковывал что-то, отчаянно жестикулируя. Увидев Курта, оба умолкли; молчание провожало его до двери к лестнице, молчание и – ощутимые всем телом взгляды в спину. Лишь когда он поставил ногу на первую ступеньку, позади послышалось тяжелое:

– Гессе!

Он обернулся медленно, встретившись с темным взглядом Ланца, и тот шагнул ближе.

– Из кураторского отдела пришел ответ на донесение Керна, – сообщил Дитрих, и Курт приподнял бровь в наигранном удивлении:

– Донесение? В смысле – донос на меня, ты хотел сказать?

Старший сжал зубы так, что натянулась на скулах кожа, но на его слова ничего не ответил.

– Либо ты везучий, мерзавец, – продолжил Ланц негромко, выцеживая слова с напряжением, – либо у твоей ведьмы и впрямь немыслимые связи… Радуйся, сукин сын.

Курт лишь пожал плечами, отвернувшись от полыхающего взора своего бывшего подопечного, молчаливого, как смерть, и вновь развернулся к лестнице.