Нарцисс в цепях - Лорел Гамильтон

Потеками белого скользил среди деревьев рассвет, и ониказались силуэтами, вырезанными из черной бумаги на фоне неба, когда язадернула шторы, заполняя спальню сумерками. Когда Жан-Клод стал бывать у менячасто, я завела шторы поплотнее. После сияния восхода прикроватная лампаказалась тусклой. Натэниел сидел под лампой на краю кровати. Он был в тех жепижамных шортах, бледно-голубой шелк, идущий к цвету его глаз, — слишкомизысканный цвет для мужской спальной одежды. Я всегда подозревала, что они былиизначально предназначены для женщины, но, в конце концов, шорты — это шорты.

Свет лампы играл красными бликами в рыжеватых волосах,рассыпавшихся по телу как что-то живое и теплое, почти живущее своей жизнью.Странно: в образе леопарда он был черной пантерой, и эта рыжеватость исчезала,стоило ему выйти из образа человека.

Натэниел, единственный из леопардов, остался в этом образе,так что только ему предстояло сегодня спать в моей кровати. В образе котов ониспали в других местах, но когда они сохраняли человеческий облик, мы старалисьизображать кучу щенков. Почему-то с одним Натэниелом было более неловко, чемесли бы их было несколько. Может быть, потому, что на правом его соске ещевиднелся круг моих зубов.

— А укусы не должны были бы уже зажить? — спросилая.

— У меня заживает медленнее, чем у некоторых, —ответил он негромко. — А следы укусов оборотней или вампиров вообщезаживают медленно.

— А почему?

Он пожал плечами:

— А почему серебро нас убивает, а сталь — нет?

— Поняла намек.

Я провела рукой по все еще влажным волосам. После душа янадела настоящую пижаму, а не просторную футболку, в которой люблю спать. Хотя«пижама» — может быть, слишком громкое слово для изумрудной кофточки-лифчика иочень коротеньких шортов. Еще был такой же изумрудный халат до пола, которыйпокрывал все, но Натэниел знал, что я не вырядилась для него. То есть надеюсь,что знал.

Он внимательно смотрел, как я расхаживаю по комнате. Мыпереступили черту, он и я, и след на его груди мне об этом напоминал. Я недумала, что Ричард потерпел бы, чтобы мы с Натэниелом делили постель вдвоем —хотя вряд ли я надеялась, что он придет к нам третьим. Да черт его знает, начто я вообще надеялась. Надеялась, что Ричард придет ко мне после душа. Но онпредпочел скрыться, и уже был рассвет, и я устала.

В дверь постучали — твердо.

— Войдите! — сказала я, и сердце у меня забилосьчуть быстрее. Дверь открыл Мерль — надеюсь, я смогла скрыть разочарование. Наего лице не отразилось ничего, так что не знаю, что он прочел на моем.

— Ульфрик сидит в кухне. — Какой-то у Мерля сталнеуверенный вид. — Он плачет.

Я сама почувствовала, как у меня глаза лезут на лоб.

— Он — что?

Мерль опустил глаза, потом поднял их почти с вызывающимвидом.

— Он велел своему телохранителю уйти, а сам плачет.Почему — не знаю.

Я вздохнула. Как бы я ни устала, меня волновала мысль, чтоРичард в доме, что он может прийти ко мне. Оказывается, вместо секса нампредстоит сеанс держания за ручки и плаканья в жилетку. Черт побери.

У меня опустились плечи, и я заставила себя выпрямиться.Почему Мерль решил сказать мне, я не стала спрашивать. От кого еще Ричардпримет утешение? Я не была на сто процентов уверена, что он примет его и отменя.

— Спасибо, что сказал, Мерль.

Я направилась к двери. Мерль придержал ее, и я прошла подего рукой не пригибаясь.