Ричард Длинные Руки - паладин Господа - Гай Юлий Орловский

Шарлегайл сказал скупо:

— Ричард, это лорд Нильс из рода дель Гендагарров. Мы уже все обговорили, так что тебе только… выводы. Как ты уже знаешь, сэр Ланселот сегодня ночью был ранен…

Я ахнул:

— Как?.. Ведь мы отбросили Карла…

— Не Карл, — ответил Шарлегайл. — Враг заслал к нам под покровом ночи подлых убийц…

Вельможа, который Нильс из рода дель Гендагарров, сказал льстиво:

— Это они пытались покуситься на вашу драгоценную жизнь!

— … но Ланселот спит чутко, — проговорил Шарлегайл не поведя и бровью. — Он не успел схватиться за меч но, даже раненный, отнял у них мечи и поразил их всех троих. Сейчас лекари…

Вельможа прервал:

— Ваше высочество, вы зря тратите время на этого простолюдина… Ах да, простите, он уже рыцарь!.. Я сказал что мой брат вызвался отвезти святыню! Не знаю, что на него нашло, но он просто умолял меня прийти к вам и уговорить поручить это славное дело ему.

Я молчал, еще не понимая, Шарлегайл сказал слабым надтреснутым голосом:

— Дик, это Ланселот с Бернардом должны были… Но Бернард, хоть и не ранен, но… понимаешь, он хорош только в паре с Ланселотом. Они дополняют друг друга. Вместе они уже не двое, а дюжина… Словом, так уж получилось, что брат вот этого лорда отправится в Кернель.

Я ощутил озноб по всему телу.

— Ваше высочество… Разве Кернель — это не та крохотная крепость где-то далеко на юге, что единственная уцелела… не сдалась войскам Тьмы?..

— Верно, Дик.

— Но это же… пройти через занятые врагом земли! Ни одно войско не сможет…

У меня перехватило дыхание. Где войско не пройдет, там могут пройти двое. Особенно если оставят доспехи и пойдут, как бродяги или погорельцы.

Шарлегайл словно прочел мои мысли, покачал головой.

— Нет, Дик, пробираться не придется. Святая Церковь, конечно, осудит нас, но королям приходится принимать решения, которые вызывают чье-то негодование… Словом, оборотники передали через Беольдра, что завтра наступает благоприятный момент, который бывает только раз в тысячу лет. Звезды как-то выстраиваются так, что… словом, в Кернель можно будет перенестись за сутки и тут же вернуться обратно!

Вельможа хмурился и всеми гримасами мясистого лица выражал неудовольствие при упоминании оборотников, а при последних словах кивнул и сказал жирным голосом:

— С церковью можно поладить. По возвращении герои покаются, примут положенную епитимью. Ну, можно попоститься пару дней… Я пожертвую на Святую Церковь двадцать кругов воска, десять кусков парчи. Словом, договоримся.

— Надеюсь, — проронил Шарлегайл сухо. Он обратился ко мне: — Дик, ты будешь сопровождать сэра Гендельсона. Сэр Гендельсон — это тот рыцарь, что отправится в Кернель.

Вельможа морщился.

— Ваше высочество… Что там делать… этому человеку? Мой брат справится один.

— Знаю, — ответил Шарлегайл. — Но я король вот уже сорок лет. У правителей вырабатывается чутье. Я просто чую этот мир, иногда даже вижу те незримые нити, что приводят в движение народы, двигают тучами, посылают гадов бросаться с обрыва в море… Я чую, что будет лучше, если благородный Гендельсон будет не один…

Вельможа развел руками, но всем видом показывал, что людям из его рода любые моря по колено, а этот выскочка Ричард лишь примазывается к славе его благородного кузена.

Я спросил тихо:

— Ваше высочество… когда отправляться?

— Завтра, — ответил король. Печать старости, что сквозила в каждом движении, сейчас прозвучала в словах. — Завтра с утра… То есть сегодня. Сейчас.

Я с ужасом посмотрел в окно на восток. Там у самого горизонта начала светлеть полоска.

Обратно я не шел, а бежал, летел. Город спал, не проснулись даже булочники, я несся вдоль темных стен, только однажды впереди блеснул слабый огонек, осветилось окно. В щели между ставнями мелькнула тень, донесся тонкий плач младенца.

Дом под черепицей тоже спит, все окна черные. Даже на втором этаже ставни закрыли окна наглухо, как и на третьем, последнем, где уже обходятся без ставней… Я перебрался через забор, высокий, толстый, на цыпочках побежал по саду, обогнул дом с тыла.

Кусты и деревья закрывают обзор, наконец я рискнул выбраться из зарослей роз. Сердце застучало чаще. Из открытого окна на третьем этаже льется приглушенный медовый свет, словно там догорает толстая свеча с красящими добавками. Мелькнул силуэт, я задержал дыхание, во мне все молится, трепещет, и — господь услышал мой безмолвный воплик — мимо окна прошла она, уже в ночной сорочке, но все еще никак не может заснуть… она тоже строит планы, помнит, волнуется…

Пальцы мои безуспешно шарила по земле. Песок, белый холодный песок, а если и попадаются под кустами сучки и веточки, то чересчур легкие. Мелькнула мысль бросить молот, но как приспособиться так, чтобы не испугать ее… так и не пришло в голову, даже не приползло.

Наконец выковырял втоптанный в землю камешек. Очистил от грязи, долго прицеливался, а когда замахнулся и швырнул, сразу понял, что надо брать ниже, ночью глазомер не тот. Камешек ушел на крышу, и, хотя там черепица, он исчез, будто в вязком болоте.

После долгих поисков в темноте нащупал еще один — великоват, разломил, постарался успокоиться. Первый камень ударился в стену рядом с окном. Второй, сердце затрепыхалось, как курица в ладони мясника, влетел в комнату.

И снова ничего не происходило. Я ощутил отчаяние. Какого черта, там же наверняка ковры в ладонь толщиной, там масса подушечек на полу, маленьких таких, их носят даже с собой, чтобы не садиться на холодные каменные скамьи…

Я снова шарил, сцепил зубы, измазался, исколол ладони, сам искололся о колючие ветви, набрал камней уже две пригоршни, приподнялся… Между деревьями в мою сторону неслышно скользила женская фигура. Узкий луч прорвался сквозь тучи и кроны, она вспыхнула в этом луче и дальше бежала, налитая светом, светящаяся изнутри чистым неземным огнем.

Мои пальцы расцепились, камни посыпались на землю. Лавиния в ночной сорочке, золотые волосы свободно падают на плечи. Я увидел золотой обруч, что прижимает ее волосы ко лбу. Сорочка на груди распахнута, а ступни ее, маленькие и нежные, ступают по этой грубой колючей земле.

Она увидела наконец меня, бросилась навстречу. Я ухватил в объятия дорогое нежное тело, прижал к груди. Ее ноги оторвались от земли. Глаза ее, по-детски чистые, были широко распахнуты. В них блестели слезы. Пунцовые губы вздулись.

— О, сэр Ричард, — выдохнула она. Страх и надежда боролись на ее лице, в глазах вспыхивали и быстро гасли золотые искры. — Сэр Ричард… У меня было такое счастье… а потом нахлынуло тяжелое предчувствие. Неужели… что-то стряслось?

— Король посылает меня в Кернель, — сказал я тяжело.

Она испуганно вскрикнула: