Падение Софии - Елена Хаецкая

— Не человек, — подтвердил он. — Это так. Когда человек перестает любить, он просто… — Харитин сжал кулаки, потом разжал их, растопырил пальцы. — Отпускает. Как Вельяминов. Но Софья… Я перестал любить ее, и она умерла. Состарилась и…

Он взглянул на меня снизу вверх (я продолжал стоять перед софой, на которой он сидел; теперь меня это совершенно не смущало). Я поразился муке, которая была в его взгляде.

— Я не знаю, как вы назвали бы меня на своем языке, Трофим Васильевич. Нечистая сила? — Он некрасиво задвигал плечами, словно в бок ему впивалась булавка, от которой он не мог освободиться. — Я не… то, что вы имеете в виду. Я отравил здесь многое… многих людей. Они все понимали, что я такое, не обольщайтесь на их счет… Но я хочу вас.

— Что? — едва не вскрикнул я.

— Послушайте меня, — заговорил он быстро, жарко, — послушайте. Это мы с Соней решили, еще давно, еще только когда вы приехали. Она ведь все вам рассказала? У меня особая связь с теми, кто меня спас. Софья спасла меня. Вы меня спасли. Я — ваш. На двадцать, на тридцать лет. Любое ваше желание. Вы никогда не будете болеть. Вы будете молоды.

— Да я, может быть, хочу жениться! — брякнул я, чувствуя себя глупо. Теперь я уселся на стул, положил ногу на ногу. — О чем вообще тут говорить? Как же я женюсь, если… вы…

— Я… стану женщиной, — прошептал Харитин, водя глазами из стороны в сторону. — Я это могу.

— Что можете? — переспросил я.

— Стать женщиной. У меня… вообще нет того, что вы называете полом. То есть — любой пол, по желанию.

Я вспомнил свое первоначальное подозрение — что Харитин на самом деле андрогин… И в тот же миг увидел в нем женщину, юную, странно-притягательную. Такими хрупкими и прекрасными бывают иногда горбуньи — преимущественно в романах и на картинах. И Харитин был такой — только на самом деле.

— Нет, — сказал я. — Я не могу. Это вообще… черт знает что такое. Харитин, довольно! Вы разве не можете уйти — туда, откуда явились?

Он как будто не расслышал моего вопроса. Встал, скользнул ко мне ближе, мимолетно дунул мне в ухо, и странная нега разлилась по моему телу.

Я повернул к нему голову… и снова увидел женское лицо. В висках у меня застучало.

— Что?.. — шепнул Харитин.

Я оттолкнул его так, что он пролетел через комнату и с размаху упал на софу.

— Уходите и не возвращайтесь, — сказал я, вставая. — Мне… может быть, жаль вас. Но я знаю, что вы такое. Мне вас не нужно.

— Молодость, — прошептал Харитин, жадно глядя на меня. — Самый лучший щит от таких, как я. Молодость и чистота. Но берегитесь, Трофим Васильевич! Молодые люди бездумно расходуют свою чистоту, они пачкаются по глупости, по неосторожности… и вот уже тридцатилетний человек весь в грязи, с головы до ног. Легкая добыча, легкая… и невкусная. — Он покачал головой. — По-настоящему чисты только старики. Те немногие, кто вернулся назад, к исходной точке. Вы сейчас этого не понимаете. Поймете гораздо позже.

— Уйдите, — повторил я. — Если я такой чистый, то… то вот и убирайтесь от меня к чертовой матери.

Он подобрался к краю софы, встал, обошел меня кругом, словно играя в какую-то непонятную игру.

Я молчал.

— А где Витольд? — неожиданно спросил Харитин.

— Уходите, — повторил я. С каждым разом это слово давалось мне все легче и легче.

Харитин вцепился мне в плечи. Его глаза широко раскрылись, я ощущал его холодное, соленое дыхание.

— Поймите, я умру! Не прогоняйте меня. Мне нельзя одному!..

С висящим на мне Харитином я выбрался в прихожую, распахнул дверь ногой и очутился на крыльце. Харитин по-прежнему цеплялся за меня. Я снял с себя его руки и сбросил его с крыльца.

— Прощайте.

Он повернулся и пошел по аллее. Я смотрел ему вслед. Он сутулился и прихрамывал. С каждым шагом он становился все меньше и меньше, сумерки как будто растворяли в себе, он таял, как снежинка, но не исчезал насовсем. Ребенок-калека, которого вышвырнул из дома злой человек. Старичок-нищий, не получивший и корки хлеба. Мне следовало догнать его и застрелить. Наверняка у дяди где-нибудь припрятан лучевой пистолет.

Но я ничего не сделал. Я просто подождал, пока он скроется за пеленой, а потом возвратился в дом.

В прихожей стоял мой новый управляющий и с укоризной взирал на грязные следы, оставленные Харитином.

— Чай уже подан, Трофим Васильевич, — доложил он. — А… кто это сейчас приходил?

— Никто, — сказал я. — Совершенно никто.

* * *

Я по-прежнему живу в Лембасово, хотя предполагаю в следующем году предпринять какое-нибудь увлекательное путешествие, возможно, с экспедицией Матвея Сократовича. Кажется, я достаточно окреп, чтобы выдержать общество профессора Свинчаткина на протяжении нескольких месяцев.

Витольд регулярно присылает мне «на хранение» свои полевые дневники, к которым присовокупляет весьма скупые письма. Я отделываюсь короткими уведомлениями о получении.

Николай Григорьевич Скарятин скончался от сердечного приступа через восемь месяцев после смерти дочери. Дом его и театр отошли, по завещанию, к композитору Бухоневу. Эксцентрический человек, Бухонев заключил окончательный мир с Лисистратовым и затеял превратить Лембасово в культурную столицу области. Они даже предполагают выписать к нам певицу Монтеграсс, которая, по слухам, все еще божественно поет, хотя внешне очень растолстела.

Потифаров пытался воспроизвести в научных целях древнеегипетский обряд с вызовом древних божеств, но неожиданно сжег свой дом и переехал жить к Тамаре Игоревне Вязигиной.