Конклав ночи. Охотник - Александр Сивинских

Пошарив в вездесущем мху, я разыскал нож и, как был, на корточках, осмотрелся. Помещение оказалось даже больше, чем виделось из коридора. Высокий потолок, закругленные углы и – пустота. Лишь возле дальней стены вздымалась какая-то кочка. Она тоже была целиком затянута мхами-лишайниками – но резко отличающегося цвета. Если мшистые бороды на потолке и стенах, если влажный ковер на полу имели преимущественно темно-зеленый окрас, то кочка была серовато-желтой. Будто огромный гнойник. Разумеется, Кодексу упырей было в этом гнойнике самое место.

Я размашисто пошагал к нему. Вблизи выяснилось, что высота кочки почти мне по грудь. А то, что я принял за лишайники, лишайниками не являлось. Это были все те же уховертки. Бесцветные полупрозрачные букашки; внутри каждой пульсировала светящаяся желтоватая жилка. Они впились своими крошечными челюстями в постамент, на котором лежал предмет, отдаленно напоминающий небольшой противень с крышкой. Точнее разобрать форму и вид предмета не представлялось возможности, потому что насекомые располагались почти вплотную друг к другу. Самые здоровые твари вцепились в «противень». Наружу торчали брюшки с угрожающе шевелящимися крючками.

Пробормотав десятка два наиболее энергичных проклятий и набравшись тем самым кое-какой решимости, я начал счищать уховерток ножом.

Что тут началось! Насекомые взбесились. Они молотили лапками, изгибались, словно через них пропускали электричество, и стригли, стригли, стригли своими страшненькими «ножницами» на концах тел. А потом начали лопаться. Светящиеся внутренности бесцветных уховерток разлетались брызгами – и обжигали подобно слабенькой кислоте. Руки пока терпели, но, что будет, если капля едкой гадости угодит в глаз?

Недолго думая, я сшиб то, что могло оказаться Книгой Рафли, на пол. Ногами отскреб останки членистоногих стражей. Сделалось видно, что это и впрямь книга, заключенная в переплет из тисненой кожи и застегнутая на два медных замка. Я завернул книгу в стянутую с себя куртку и лишь после этого смог, наконец, перевести дух.

Всего через мгновение выяснилось, что расслабляться было ой как рано.

Мох зашевелился и начал отслаиваться. Сначала небольшими клоками, в основном с потолка и верхней части стен. Однако вскоре стали обнажаться средняя и нижняя части стен и даже пол. А потом – потом мох оторвался сплошным пластом, образовал чудовищное подобие бесформенной лапы и попытался меня схватить. К счастью, это образование было довольно неповоротливым. Чего не скажешь обо мне.

Я задал деру.

Как миновал уховерть, откровенно говоря, не заметил. За спиной шлепало и чавкало огромное, мокрое, мохнатое. Наверняка кровожадное. Поэтому сеточку из копошащихся букашек, способную напугать по-настоящему разве что нервных школьниц, я проскочил вмиг. Лишайники приходили в движение уже повсюду. Ноги все сильнее засасывало, на плечи и голову валились отвратительно хлюпающие ошметки. Думать о том, как я стану выбираться наверх по гладким стенкам колодца, абсолютно не хотелось. Да, в общем-то, и некогда было. Я бежал.

Коридор вился, шел то под уклон, то изгибался буграми. Ничего подобного при движении туда я не замечал. Похоже, подземелье просто-напросто не желало меня выпускать. Вдобавок я стал слышать за спиной тяжелые шаги и шумное дыхание. Был ли это отзвук моих собственных шагов или какое-то существо действительно выбралось из тайного лаза, выяснять не хотелось абсолютно. Становилось все темней, свечение в лишайниках угасало. Чересчур быстро угасало! Наконец меня охватил полный мрак… и коридор закончился.

От стены, в которую я с ужасающим грохотом врезался, пахло ржавчиной. Кажется, это была железная дверь. Я свирепо заколотил по ней кулаками. Через считаные секунды в глаза ударил ослепительный свет, и я прыгнул в это слепящее сияние, крича страшным голосом: «Закрывай!» Да и как было не орать? За мгновение до того, как железная дверь распахнулась, мне почудилось, что до спины моей что-то дотронулось. Легко, почти нежно. Но уверен, прикосновения этого я не забуду до самой смерти. Потому что это было прикосновение вечности – только не той, которая зовется бессмертной памятью человечества, а той, которая ждет наши тела в покойной глубине могилы.

Дверь с лязгом захлопнулась. Я проморгался. Передо мной стоял Игнатьев. Удивительное дело, мы находились вовсе не в тире, откуда начался мой поход за Книгой Рафли, а рядом с лестницей, ведущей к выходу из подвала. Обернувшись, я выяснил, что железная дверь принадлежала «Складу хозяйственного инвентаря», об этом извещала аккуратная фанерная табличка.

Игнатьев смотрел на меня, как еретик на Великого Инквизитора, со смесью уважения и испуга.

– Думал, не выберусь, – мрачно заключил я.

Он утвердительно кивнул.

– Сволочь ты, – сказал я. – Мог бы предупредить.

– О чем, Родя? Клянусь, я понятия не имею, что с тобой произошло. Когда сам спускался туда, кроме стопок старых классных журналов да плесневелых географических карт, не заметил ничего. С другой стороны, я ведь не человек. И был там не для того, чтобы взять, а для того, чтобы оставить.

– Каких, на хрен, карт, Кирилыч? Там лишайники-каннибалы и уховертки, которых в наших краях не бывает.

– Это видел ты, Родя, – мягко проговорил Игнатьев. – Я предупреждал, каждый находит там разное. Например, наш дворник – только лопаты да метлы.

С этими словами Кирилыч вновь распахнул дверь «Склада хозяйственного инвентаря». Помимо воли я отпрыгнул назад… и тут же нервно хохотнул. Действительно, инвентарь. И каморка-то крошечная, три на четыре метра. Никаких вам уховерток, светящихся мхов. Никакого коридора, где бродит чудовище, дышащее вечностью, и прочего пугающего добра. Вернее, зла. Только носилки, лопаты, метлы. Мешок цемента, бочка олифы и тачка без колеса. Под потолком – запыленный плафон с мутной лампочкой.

Я мотнул головой:

– Запирай.

Игнатьев закрыл дверь, повесил замок. На сверток у меня под мышкой он старался не смотреть, но время от времени помимо воли косил-таки глазом.

– Хочешь взглянуть? – спросил я.

– Нет. – Он замотал головой, словно эпилептик. – И тебе не советую. Лучше было вообще ее не трогать. Если высшие проведают, что Кодекс у тебя, я за твою жизнь и мышиного трупика не дам. – Кирилыч помолчал и добавил: – Меня ведь, Родя, даже не столько за Председательницу пытали, сколько за эту Книгу. Хотели, чтоб отдал. А я, дурак, молчал. Думал, она мне власть дарует. Да только ни черта она не дарует. Зато отнимает многое. Почти все.

– Это действительно подлинник Книги Рафли?

– Копия, конечно. И даже не первая. Но ценность ее от этого ничуть не меньше. И вред тоже. Зачем она тебе… – Кирилыч пожевал губами и выдавил, будто пощечину отвесил: – …Человечек?

Вместо ответа я поставил ногу на первую ступеньку, ведущую вверх, и сказал:

– Зачем-зачем… Да какая разница. Не грузись чужими проблемами, старый. Обещаю вскорости вернуть твою прелес-с-сть.