Красные звезды. Ядерный рассвет - Федор Березин

Но, конечно, приключения на долю любого корабля выпадают не каждый час, да и не каждые сутки. Основное время занимает работа, тяжелые либо не очень служебные обязанности и всякая всячина, валящаяся на голову помимо. Сколько длилось последнее приключение – битва с танковым старьем? Минуты. А как бесконечно долго тянутся будни? Но и здесь все относительно. Стоит выйти из потока времени, свалиться на койку, освобожденную напарником, которого только что растолкали на смену, упасть в беспамятство отключки после индивидуально расписанного трудового ритма, погрузиться в не слишком здоровый, но спасительный сон, как уже теребит тебя чья-то подлая рука – все, конец внутреннего спектакля, даже до антракта не дотянули, тушите свет, кинщик в запое. Но все же и в этом ритме жизни и полусмерти есть некоторые продыхи, маленькие моменты – ни туда ни сюда. Вот в некоторые из этих эпизодов и происходит общение загнанных в обстоятельства людей. Человек – животное общественное, да еще и разумное временами. Не общаться он не может, так ведь еще и по служебно-идеологическим ритуалам требуется. И они общались. Нет в передовом государстве земного шара антагонистических классов, но некоторый разрыв между кастами все же имеется. А потому класс управленцев самой непобедимой армии мира общался более откровенно и несколько раскрывая объятия, все-таки офицеры, хотя звания у них могли быть не совсем одинаковыми. Конечно, до полного идеального равенства коммунизма было еще жить да жить, а потому некоторая дистанция имела место и здесь. Иногда разговоры приобретали отвлеченный характер.

– Злость у меня на этих французиков, – продолжает пояснять свою застарелую, покрытую коркой мысль непосредственный начальник и боевой командир боевого же монитора «Флягина» Кожемякин. – Значит, покуда мы Берлин не осадили, они этих фрицев терпели, задницы им целовали и союзнические договоры заключали, так? А как только дело начало меняться на обратное, вот тогда они зашевелились. Да и то не зашевелились, а решили еще до какого-либо своего движения обезопасить себя, договориться о взаимоприемлемых условиях военного взаимодействия. Чуть ли не послевоенный мир делить собираются, как будто сами не подняли лапки перед Гитлером и этим не высвободили его лапищи для остальных черных дел.

– Вы считаете, их помощь нам не нужна? – неуверенно спросил младший лейтенант Буратов.

– Да, я так считаю! Но что есть мое личное мнение? Главное – так считают те, кто… – Кожемякин поднял палец кверху, изображая словосочетание «повыше будут», – а им, как известно, виднее вдесятеро. И понятно почему. – Теперь указующий перст Кожемякина выпрямился и воткнулся в собеседника. – Для вас, товарищ кандидат в члены руководящей партии мира, поясню. Зачем, скажи на милость, нам нужна эта помощь?

– Ну, союзник как-никак.

– Ты их танки видел, Володя?

– «Гочкис», что ли?

– Да любые. – Кожемякин опустил большущий кулак на привинченный к стене столик – от сотрясения на пол свалился замусоленный русско-французский разговорник карманного формата. – Сравни их с нашими.

– О чем речь, у нас ведь передовой строй.

Огромная ладонь Кожемякина отмахнулась от такого незрелого аргумента, как от мелкой, не слишком назойливой мухи.

– Но самое главное даже не в этом. Не в том, что без их помощи мы справимся прекрасно. Просто они думают, что с полным разгромом немцев проблема исчерпана.

– А что? – сглотнул слюну Буратов.

– Вы газеты читаете, товарищ красный командир?

– Ну, сюда, на борт, нам давненько не приносили, а так читаю.

– А между строк читать можешь, Володя? Ты что, не соображаешь, все наши газеты для нас, для советских людей. Видеть надо между строк, смысл видеть, а не форму. То, что для иностранцев темный лес, для нас должно быть как на ладони, так?

Буратов неопределенно пожал плечами:

– Мы – советские – должны уже по расположению статьи угадывать ее важность. Ладно, я согласен, не способен это понять наш механик – матрос Деревянко, что он видел в жизни до нашего корабля, кроме своего трактора? Но мы-то с тобой – офицеры. Газета наша – это уникальное дело. Читает ее какой-нибудь французский буржуй: мало того, что на чужом сложном языке, так еще смысл затушеван. Прочтет он ее от корки до корки, плечами пожмет – ничегошеньки ему не ясно – зачем такие газеты издают? А тебе, коммунисту будущему, все как на ладони. Вот читает он, к примеру: доярка Дуня такая-то решила повысить свой культурный уровень – освоить профессию тракториста, а за ней подруги потянулись. Усекаешь? Что в этом буржую? Да вовсе ничего. Жует от своих рябчиков дальше. Не понимает тот буржуй, что это в его жизни, может, последний ананас. Села та Дуня на трактор потому, что милый ее друг – Деревянко – к нам на боевой монитор призван мотористом, и поплывет скоро тот жених несостоявшийся забирать у буржуев их незаконную власть. Вот так-то, Володя. Ты ж у нас артиллерист, а простых вещей в политике не понимаешь. Так можно и соцсоревнование проиграть. Вон наши соратники-конкуренты на «Левачеве» поплыли на юга. У них заранее выигрышный для соцсоревнования режим. Нам тут возле Парижа с немцами воевать, а им с французиками, а что с ними воевать? Вон их как немцы шарахнули в сороковом, а они тогда были в полном соку, не то что сейчас, правда?

– Да уж, – сказал Буратов.

– Так что газеты надо читать с умом, а не как развлекаловку, – подвел итог Кожемякин.

– Будем знать, командир, – согласился Буратов.

– Товарищ командир, – поправил Кожемякин, устремляя ввысь указательный палец.

– Так точно – товарищ командир, – повторил Буратов.