Песнь огня - Розария Мунда

ЭННИ

Миранда Хейн поспешно рассказывала мне последние новости, провожая меня в Тронный зал. Листовки были разбросаны с дракона перед рассветом, точно так же, как Отверженные когда-то распространяли Народную газету, впервые взяв ее под свой контроль.

Все еще ощущая на себе тепло крови Пауэра, в то время как моя собственная кровь кипела от едва сдерживаемой ярости, я позволила ее словам омыть меня, почти не слыша их.

– …Я подозреваю Тейрана, хотя, насколько мне известно, он никогда не сочинял на каллийском. Должно быть, у него был переводчик. Есть версия на драконьем языке, распространявшаяся на Яникуле и в Ученом Ряду. Конечно же, они распространили эти стихи на обоих берегах. О, Антигона, почему ты вся в крови?

Когда мы вошли в освещенный фонарями главный коридор, ведущий в Тронный зал, Миранда наконец заметила, что со мной творилось. Я уставилась на свои стиснутые окровавленные кулаки.

– Это кровь Пауэра.

Она замерла.

– Где он? Он?..

Не в силах говорить, я покачала головой.

Мы подошли к массивным дверям, украшенным гравировками. Дальше я должна была пойти одна. Миранда схватила меня за руку, не обращая внимания на кровь, испачкавшую ее ладонь, и я взглянула на нее.

– Антигона! – Она вскинула голову, ее карие глаза сверкали. – Покажи им, на что ты способна.

В революционном приветствии я прижала к груди дрожащий кулак.

В прихожей я остановилась перед зеркалом до потолка, заправив нечесаные волосы за уши, распрямила плечи и стерла рукавом платья кровь с лица и рук. А затем сделала глубокий вдох.

Пауэр уже не мог мне помочь. Настало время мне войти в эту дверь. Настало время закончить то, что мы начали.

Это было для меня честью, командующая.

Спой мне, Муза, о Дочери Революции.

Я чувствовала кипение крови Аэлы в своей крови, ее огонь в своих легких. Мои руки были словно ее крылья, жаждущие полета. Она была совсем близко. Живая, как и я, и в предвкушении. Как я могла представить себе жизнь без нее? Она и я были единым целым. Впервые за несколько недель я почувствовала себя цельной.

Я позволила охраннику ввести меня в зал.

Иксион ждал на помосте тройного трона, сидя в главном кресле. По одну сторону от него сидел Дело Небесная Рыба, будущий Триарх Востока. В третьем кресле, которое должен был занимать аврелианский триарх, принадлежало еще несовершеннолетнему Астианаксу, и потому сейчас в нем восседала Фрейда. В проеме одной из трех стеклянных арок у них за спиной вырисовывался силуэт грозовика Иксиона, Нитера.

Представители суда расположились по обе стороны центрального прохода, по которому я шла вперед; первые два ряда пустовали, здесь должны были сидеть присяжные, удалившиеся на закрытое совещание. У камня Просителя, сглаженного годами многочисленных прошений, я преклонила колени в ожидании своей участи.

Кажется, что мы ждали так бесконечно долго.

Затем справа от меня со скрипом распахнулась дверь. Послышался звук шагов двадцати ног по каменному полу. Присяжные вошли в свои ряды.

– Готов ли выступить оратор от присяжных? – спросил Самандер Эшрос.

Пожилой мужчина, который сказал мне беречь сердце, поднимается на ноги.

Мое сердце забилось сильнее.

Пожилой присяжный, который сказал мне, чтобы я мужалась, низко склонился перед Триархией, а затем выпрямился. Его голос дрожал, а его речь изобиловала отчетливо растянутыми гласными, присущими выходцам из Саутсайда, резко контрастируя с отрывистым дворцовым акцентом судьи.

– Суд присяжных признает Антигону сюр Аэла невиновной по делу о государственной измене и преступлениях против государства.

На мгновение я не понимала, что услышала.

Но я была не единственной, кого смутил вердикт. Шепот пронесся по залу словно лесной пожар. Иксион побледнел. Эшрос сказал:

– Трибунал Клевера выслушал своих граждан-присяжных. С Антигоны сюр Аэла сняты все обвинения.

Я поднялась на ноги.

Все должно было пойти не так. Я хотела встретиться с Иксионом на арене после того, как меня признают виновной. Но теперь, когда все закончилось так, как я и представить себе не могла, я понимала, что все еще был один способ встретиться с ним на арене. Способ, который я списала со счетов, чувствуя себя слишком виноватой, чтобы обдумать его, но впервые с тех пор, как пал Каллиполис, это показалось мне более чем возможным.