Внучка берендеева. Летняя практика - Екатерина Лесина

Азары были мертвы.

Кирей ощутил неладное, когда только подошел к лагерю. Тихо… куда подевалась стража? Неужто Кеншо-авар столь беспечен? Нет, никогда-то старый недруг беспечностью не страдал, а ныне вот…

Ладно, собак нету, чтобы голос подать, а кони-то куда подевались? Сгинули, как и стража? Нет, стража не сгинула. Лежит воин, руки раскинул, будто небо обнять желает, а из груди стрела торчит. Короткая. С бурым оперением. Самая она под степной лук.

А вот и другой, с глоткой перерезанной.

Третий…

Сотню привел с собой Кеншо-авар, да вся и полегла… сотник же у шатра отыскался, порубленный, да и в смерти сабли кривой из рук не выпустивший.

Скольких он с собой забрал? Четверых? Пятерых? А остальных кто? С кем бились они? Не с нечистью, иначе отчего не тронуты тела мертвые? Да и порубленная нечисть куда подевалась? С ворогом тайным? И вновь непохоже… друг с другом? Тела-то сотника окружают азарские.

Качнулся полог шелковый, ручку белоснежную пропуская.

— Заходи, гость незваный. — Голос нежен, голос сладок, и от него уже голову кружит. И Кирей ступает под сень шатра.

Пахнет тяжело. Палочками ароматными.

Свечами.

Воском и ладаном. Шафраном драгоценным, которое девица, на блюдо высыпав, забавляется, пальчиком по блюду водит, рисунок рисуя.

— Здравствуй, наследник, — молвила, усмехаясь, Любляна. — А я уж заждалась… думать стала, что, может, и не придешь…

— Пришел.

— Присядь тогда, в ногах правды нет, как люди говорят.

— А где есть?

— Не ведаю. — Она поднесла измазанные пальцы к лицу и понюхала.

А ведь нага.

Бесстыдна в своей наготе.

Хороша… пожалуй, и отцовский гарем не знал этакой красавицы.

— Нравлюсь? — Она ощутила его интерес и откинула волосы, изогнулась, выставляя такое гибкое сладкое тело. — Скажи, что хороша?

— Это ты их убила?

— Кого? А… ты про них. Нет. Разве ты видишь у меня оружие?

— Ты сама оружие. — Кирей отвел взгляд и головой тряхнул, избавляясь от наваждения. А Любляна засмеялась, и от смеха этого против воли в горле пересохло.

— Они все желали обладать мной. Я сказала, что выберу сильнейшего. И они умерли, пытаясь доказать, что достойны. Это так глупо… но ты, если хочешь…

Ладонь скользнула по белому бедру.

— Не хочу.

— Лжешь, — белый пальчик прочертил полукруг на груди, — я чувствую твое желание…

— И что?

— Ничего. — Полуопущенные веки, улыбка мягкая. — Что тебе мешает исполнить его? Я не буду против.

— Я буду. Я хозяин над своими желаниями.

— Другая на сердце? — Она двигалась медленно, тягуче, и движения эти завораживали. Кирей отвернулся. — И собираешься верность хранить? Не стоит…

Он не ответил.

— Она все одно не поверит… или не оценит… ты мужчина… ты можешь позволить себе много больше, чем позволено слабым женщинам… — Ее голос оплетал, и Кирей понял, что еще немного — и напрочь увязнет в словесных тенетах, в которые, следовало полагать, попался дорогой родич вместе с сотней. — Да и вспомни предков своих… разве они…

— Замолчи! — Кирей распрямился. — Ты их убила… пускай… что ты собираешься делать? Не знаю, меня это не интересует… пожалуй, я должен быть тебе благодарен, что ты избавила меня от необходимости убивать самому.

— Ты знаешь, как выразить благодарность. — Она растянулась на шелках. — Мне нравится твой огонь…

— И ты высосешь его до последней искры.

Тварь лишь прищурилась. Она не спускала с Кирея внимательного взгляда, под которым он чувствовал себя мышью, уже попавшей в кошачьи когти, но еще наивно полагающей, будто способна она высвободиться от них.

— Упр-р-рямый, — мурлыкнула она, переворачиваясь на живот. — Что ж… хочешь тратить свою жизнь на глупости, пускай… найдутся другие… и я пока сыта.