Голем и джинн - Хелен Уэкер

Через два часа после отбоя человек, известный как Джозеф Шаль, проснулся в темной спальне приютного дома. Весь день он являл собой пример трудолюбия, распределял одеяла, койки и куски мыла и полоскал посуду на кухне. На вечерней проверке он вычеркнул имена из списка и уладил неизбежные споры, а потом добрался до своей койки и погрузился в глубокий благодарный сон. Но теперь, когда он снова оделся и зашнуровал ботинки, роль Джозефа Шаля сползла с него, как вторая кожа. Время близилось к полуночи, и день Иегуды Шальмана только начинался.

С той самой ночи, когда под влиянием опиума он совершил свои открытия, его усилия наполнились новым смыслом. Шальман понимал теперь, что ранее ошибался, представляя цель своих поисков как нечто неподвижное, спрятанное в середине запутанного лабиринта. Сейчас его глаза открылись. Чем бы оно ни было, оно перемещалось.Это нечто можно было носить с собой или даже передать кому-нибудь, сознавая это или нет.

Для начала он вернулся на Бауэри в надежде поймать след там. Целую неделю по ночам он бродил по крышам: еще одна безымянная душа среди многих прочих. Но след, прежде такой свежий, уже начал выдыхаться. Даже Конрой, торговавший ворованным товаром, утратил свою притягательность и казался лишь относительно интересным.

Но Шальман не собирался опускать руки. Когда-то он нашел след совершенно случайно. Он сделает это и еще раз.

Он попытался снова, на этот раз заходя гораздо дальше — туда, где с вывесок уже исчезали буквы еврейского алфавита. На этих улицах было куда меньше движения, редела и совсем исчезала толпа, в которой можно спрятаться, и Шальман чувствовал себя незащищенным. Но без риска нет и победы: скоро волшебная лоза потянула его на север, мимо длинных зданий с колоннами к большому открытому парку, посреди которого высилась огромная освещенная арка, чьи белые, как алебастр, стены буквально сочились интересом. Цель его поисков побывала где-то здесь, и совсем недавно.

Почти час он изучал арку, стараясь понять ее значение. Может, раньше она была частью здания или воротами в древний, ныне исчезнувший город? Какая-то нечитаемая цитата на английском была выбита на одной стороне, но Шальман почему-то был уверен, что она не подскажет ему ответа. Он даже рискнул пробормотать несколько коротких формул, открывающих невидимое, но ничего не обнаружил. Арка просто нависала над ним всей тяжестью своего мрамора. На вершине ее был вырезан большой орел, который холодно смотрел на Шальмана одним глазом. Встревожившись, он поспешил уйти из парка и направился прямо в приютный дом, где упал на койку еще до рассвета.

Он вернулся к арке через несколько ночей, но, как и в случае с Бауэри, ее притягательность заметно упала. Поэтому он пошел дальше на север, сворачивая на улицы, бегущие вдоль Пятой авеню, улавливая тут и там движения лозы. Ему приходилось прикладывать усилия, чтобы сосредоточиться, но окружающие пейзажи то и дело отвлекали его внимание: монументальные гранитные здания, огромные зеркальные стекла. Как может улица тянуться на много миль без единого поворота? В этом было что-то неестественное, и по спине у него бежали мурашки.

В конце концов волшебная лоза привела его еще в один парк, на этот раз засаженный деревьями и уставленный бронзовыми фигурами в античных одеждах. Тут и там на газонах спали бездомные, но ни один из них его не заинтересовал. Пришлось возвращаться в приютным дом, куда он и прибыл, глубоко погруженный в меланхолию, словно опять гонялся за неуловимым дядюшкой Майкла Леви.

И это было еще одной ниточкой в запутанном клубке его поисков: неведомая связь между их целью и новоиспеченной миссис Леви. Он, кстати, заметил, что к ее мужу волшебная лоза не проявляет ни малейшего интереса. Хава изображала из себя обычную новобрачную. Может, голем столь же удачно скрывает и вторую жизнь? Это, по крайней мере, прояснило бы вопрос о том, как она проводит ночи.