Последнее пророчество - Уильям Николсон

– Пора загадывать желания, папа.

Анно Хаз все понял. Он протянул руку.

– Сюда, Пинто. Прижмись ко мне.

Анно обнял Пинто. Бомен присоединился к ним. Пинто позвала Мампо.

– Иди сюда, Мампо. Прижмись к нам.

Злыми глазами Аира Хаз глядела на приближающихся солдат.

– Какие смельчаки, – горько произнесла она. – Какие мужественные воины.

– Тихо, – сказал муж. – Иди сюда.

Мампо с радостью присоединился к объятию, его голова касалась голов друзей, юноша чувствовал обнимающие руки. По давней традиции самая младшая, Пинто, загадала желание первой.

– Хочу, чтобы мне было не очень больно.

Затем пришел черед Бомена.

– Хочу, чтобы Кестрель вернулась к нам.

Пинто быстро прибавила:

– И я.

Больше никто не успел ничего сказать, так как солдаты приблизились к рабам с гремящим подносом и дымящейся бочкой. Человек со списком выкликнул имя Анно и его номер. Мужчина протянул руку и так как он не успел еще высказать пожелание, то печально произнес:

– Хочу, чтобы Кестрель была в безопасности.

Раскаленное клеймо опустилось на руку. Анно дернулся, но промолчал. Его жена протянула ладонь врагам, говоря:

– Все мои мысли с тобой, Кестрель.

Мампо сказал просто:

– За тебя, Кестрель. – Юноша даже не дернулся, когда его обожгло раскаленное железо. Даже не моргнул.

Бомен не сказал ничего. Но в тот момент, когда клеймо опустилось на руку, про себя он обратился к сестре:

Я люблю тебя, Кесс.

Затем и Пинто, не в силах унять дрожь, протянула худенькую ручку.

– О Кесс… – начала она.

Железо опустилось на нежную детскую кожу, боль пронзила Пинто, девочка всхлипнула. Однако больше не издала ни звука.

Следующей ночью Бомен вновь сидел без сна, ловя отголоски мыслей Кестрель. Обожженное запястье болело. Юноша не стал сопротивляться, ни разу не пожаловался, хотя в глубине его души полыхала ярость. Даже больше, чем сожженный город, изуродованная детская кожа заставляла Бомена ненавидеть Доминат. И в бессильном гневе он стал призывать неведомую силу, как уже делал прежде.

Вы, что следили за мной раньше, кто бы вы ни были, помогите.

Внезапно в молчаливой прохладе ночи Бомен понял, что хочет не только помощи.

Я хочу силы. Силы, которая сможет уничтожить людей, решивших уничтожить меня.

Вы, что следите за мной теперь, дайте мне силу сокрушить их.

Интерлюдия первая. Бабочка

На острове Сирин напротив арочных окон под пробегающими по небу облаками стояли трое. Они пели песню, в которой не было слов. По обеим сторонам от женщины, прибывшей первой, расположились двое мужчин – старый и молодой. Головы их были обнажены, ноги босы. На всех троих – простые шерстяные мантии до лодыжек, подпоясанные веревками. Песня походила на плеск воды или шепот ветра в кронах, но в ней слышалась мелодия, нотный узор, повторяющийся и успокаивающий. То была песнь-предсказание. Во время пения разум прояснялся и становился восприимчивым; теперь поющие могли чувствовать, что происходит в мире.

Трое видели, как жестокость распространяется по земле. Города горят, людей силой угоняют в рабство. Они видели плачущую девушку и мертвую старуху, лежащую перед ней. Трое чувствовали ненависть, горящую в сердцах юношей, они знали, что до того, как придет время завершения, грядет время убийств. Они слышали юношу, взывающего к ним. Он умолял их о помощи. Видели девушку, бредущую в одиночестве, чувствовали в ее руке серебряный инструмент, похожий на букву «S» с длинным закругленным концом. Все трое ощущали гнев девушки, ее слабость, ее беззащитность.

Песня закончилась. Молодого мужчину наполнило желание действовать, дать силу слабым, положить конец жестокости. Старый почувствовал его мысли.

– Они должны сами отыскать свой путь, – сказал он. – Мы ничего не станем делать.

Женщина промолчала. Однако позднее, в одиночестве, она отправилась в дальний конец острова – туда, откуда можно увидеть побережье материка. Здесь женщина уселась на землю и, не закрывая глаз, погрузилась в сон, скользнув от своего обычного спокойствия к еще большему покою.

Прошло совсем немного времени, и рядом с женщиной закружилась и заплясала бабочка. Бабочка присела на ближнее оливковое дерево, сложив крылья. Крылья летуньи переливались синим цветом, более густым и насыщенным, чем лазурит, более глубоким, чем грудка голубого зимородка. Крылья сияли в лучах осеннего солнца, их мерцающий свет отражался от поверхности огромного океана.

Затем крылья вновь затрепетали, и бабочка, порхнув мимо крючковатых веток, уселась на щеку женщины, прямо на высокую морщинистую скулу под левым глазом. Здесь бабочка оставалась некоторое время, пока женщина что-то говорила ей на языке, понятном только насекомым. Потом сверкающие синие крылья вновь затрепетали, и бабочка улетела.