На улице нашей любви - Саманта Янг

— Клянешься никогда больше не предпринимать предательских военных действий, нарушающих мой мирный сон? — торжественно вопросил он, заглушая своим звучным голосом мои стоны и хихиканье.

— Да! — заорала я, чувствуя, как все тело ломит от смеха.

Брэден прекратил экзекуцию. Я перевела дыхание и обессиленно растянулась на полу.

— Лежать на полу ужасно жестко, — заметила я через несколько мгновений.

— Скажи это моей несчастной заднице, на которой по твоей милости будет синяк, — проворчал Брэден.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и все-таки хихикнула.

— Извини.

— Вот ты просишь прощения, а вид у тебя совсем не виноватый.

Уголки его рта дернулись в усмешке, он обхватил мою голову руками и взгромоздился на меня, сунув колено мне между ног.

— Боюсь, я все-таки должен тебя наказать.

Реакция моего тела, как всегда, последовала незамедлительно. Груди напряглись, соски покрылись пупырышками. Я согнула ноги в коленях и раздвинула их. Пульсация внизу живота говорила о том, что я готова его принять. Пальцы мои скользнули по его мускулистому животу и ягодицам.

— Подожди, дай мне снять штаны, — выдохнула я.

Брэден уже собирался припасть губами к моему рту, но внезапно подался назад.

— Штаны? Что за дурацкое слово! Ужасно неженственное.

— А какое, по-твоему, женственное? Может быть, панталоны?

В памяти у меня всплыл похожий разговор с мамой — точнее, множество разговоров, во время которых она ругала меня за пристрастие к грубым словам, а я дразнила ее за пристрастие к старомодным. Я в упор уставилась на Брэдена, пытаясь утопить воспоминания в глубине его глаз.

— Конечно, панталоны — это чересчур. Но говорить «штаны» вместо «брюки» — это дико вульгарно, — заявил он.

Я сморщила нос.

— А называть пижамные штаны брюками — это дико манерно. Все равно что говорить «нежели». Кстати, я заметила, многие шотландцы постоянно говорят «нежели» вместо «чем». И «ибо».

— Уж не знаю, с какими шотландцами ты разговаривала, — состроил он кислую гримасу.

Голос его стал более низким и глубоким, шотландский акцент сводил с ума.

— А вообще, приятно иметь дело с интеллектуалкой. Вести лингвистические дискуссии во время траха чертовски прикольно. Для меня это внове.

Я прыснула со смеху и пошлепала его по спине:

— Простите, мистер Дарси, но вы сами эту дискуссию затеяли! Вместо того, чтобы просто стащить с меня штаны!

У меня перехватило дыхание, когда его руки, скользнув по моей талии, проникли под пресловутые штаны и принялись ласкать ягодицы. Он слегка приподнял меня, напряженный член терся о мой живот. Казалось, все мое тело наэлектризовано от желания. В воздухе между нами проходили электрические разряды.

Не говоря ни слова, Брэден встал на колени. Я не сводила взгляда с его возбужденного члена, руки мои сами потянулись к нему. Огонь в его глазах вспыхнул ярче, когда моя ладонь коснулась разгоряченной плоти. Он вцепился в мое запястье — как я решила сначала, для того, чтобы направлять мою руку и показывать ею, как надо действовать. Но он неожиданно притянул меня к себе и впился в губы поцелуем. Это был мягкий, нежный поцелуй, но мне хотелось большего. Я пустила в ход язык, делая поцелуй страстным, жадным и требовательным. Да, целоваться этот парень умел. Меня будоражил запах его туалетной воды, царапающее прикосновение его щетины к щеке. Я чувствовала, что с каждой секундой он заводится все сильнее. Прежде я не знала, какое это невероятное чувство — ощущать себя желанной. Он сотворил настоящее чудо. Добился того, что весь остальной мир перестал для меня существовать.

Губы Брэдена неохотно расстались с моими. Он выпустил мою руку, другая его рука, ласкавшая мои ягодицы, выскользнула наружу. Я оперлась на локти и ожидала продолжения, ощущая, как в животе порхают взбесившиеся бабочки. Он медленно стянул с меня штаны и трусики и швырнул их через плечо. Я пришла к нему на помощь, стащила через голову футболку и, обнаженная, растянулась на полу, подставив свое тело его ненасытному взгляду.

На этот раз все произошло не так, как прошлой ночью. Прикосновения Брэдена были не такими нетерпеливыми, они стали бережными, почти благоговейными. Он сжимал в ладонях мои груди, припадал к ним ртом, его губы и язык, действуя попеременно, разжигали в моем теле пламя.

— Брэден, — постанывала я, выгибаясь и царапая ногтями его шею.

Дыхание мое убыстрялось по мере приближения оргазма, до которого он доводил меня, всего лишь покусывая сосок.

Но вот он поднял голову, рука его скользнула между моих ног, и я ощутила острое наслаждение, когда два его пальца проникли глубоко.

— Какая влажная, — пробормотал он, сверкнув глазами. — Завтра после семейного обеда пойдем ко мне домой. Там я оттрахаю тебя во всех комнатах, всеми способами, которые знаю.

Я утонула в его глазах, грудь быстро вздымалась.

— Здесь визжать нельзя, но уж там ты сможешь оттянуться и орать во всю глотку, — прошептал он. — Обещаю, тебе этого захочется.

Да, надо воздержаться от лишнего шума, ведь совсем рядом спит Элли, вспомнила я.

— А сейчас тебе придется покусать губы, — продолжал Брэден. — Но ты делаешь это чертовски эротично.

Губы я действительно искусала до крови. Когда он вошел в меня, мне пришлось приложить отчаянные усилия, чтобы сдержать рвавшийся из груди вопль. Мягкость и медлительность, с которой он сыграл прелюдию, исчезли, он глухо стонал, уткнувшись мне в шею, а я возносилась к вершине оргазма.

* * *

В субботу вечером мне опять пришлось работать в баре, но на этот раз я чувствовала себя намного спокойнее. Брэден пошел мне навстречу и дал передышку. Я знала, сегодня он точно не придет, потому что обедает вместе с Элли, Адамом, Дженни, Эдом и еще парочкой неизвестных мне друзей. После обеда они собирались вволю пошататься по барам. Моя смена начиналась поздно, и я вполне могла бы пообедать с ними, а потом отправиться на работу. Но пока что у меня не было желания оказаться вместе с Брэденом на людях. Повторяю, мне настоятельно требовалась передышка.

Вернувшись домой, я убедилась, что его там нет. Проснулась я в одиночестве.

Элли тоже решила дать мне передышку.

Это означало, что я могу заняться писательством. Мне удалось написать целую главу романа, посвященного родителям, и при этом пережить всего один приступ, такой слабенький, что его можно не принимать в расчет. Теперь, когда барьер страха преодолен, я могла без помех вспоминать рассказы мамы о том, как она приехала в Штаты. Конечно, было жутковато очутиться в чужой стране, где она никого не знала. Но зато она впервые в жизни почувствовала себя совершенно свободной. Подобный опыт имелся и у меня, ведь я тоже оставила Штаты и переехала в Шотландию. Чувства, которые при этом переживаешь, были мне хорошо известны. Оставалось только их описать.