Его сладкая девочка - Ольга Дашкова

Вершинин

— Я бы сказала, что ты совсем не изменился, но это не так. Рома, ты стал очень привлекательным мужчиной, харизматичным, мужественным.

— Ты позвала меня, чтоб делать комплименты? Не утруждайся.

— Я говорю совершенно искренне, это ты всегда сидишь и во всем ждешь подвоха. Расслабься, я не претендую на твою свободу, просто оказалась вновь в этом городе и решила увидеть старого знакомого.

— На кладбище сходи к моему отцу, навести старого знакомого.

Женщина, сидящая напротив меня, поджала губы, отвернулась. Смотрю на нее и не понимаю, как можно быть такой красивой и такой лживой. Я-то знаю, какая она, что скрывается за милым личиком и невинным взглядом голубых глаз.

— Не я одна виновата в смерти твоего отца. Я любила его…

— Люба, — перебиваю женщину. — У меня сейчас совсем нет времени и желания слушать, как ты любила моего отца — до такой степени, что он едва не разорил компанию, а потом умер от этой великой любви.

Теперь в ее глазах мелькают ярость и гнев. Да, ничего не скажешь, красивая женщина, очень. Наверняка несколько пластических операций в лучших клиниках мира, ухоженная, легкий макияж, стильная стрижка. Волосы стали короче и светлее.

Когда отец потерял голову от очередной «любви», которые, кстати, него случались с завидной регулярностью, я думал, что пройдет и это увлечение. Но все оказалось гораздо серьезнее, чем я думал. Мне тогда было все равно до его фирмы, хотел что-то свое, много что пробовал, что-то получалось, что-то нет.

Но когда я узнал о том, что компания катится в долговую яму, что объекты не сдаются в срок, а в банках долги на несколько миллионов, пришлось разбираться в ситуации.

Все оказалось до банального просто: папа влюбился. Серьезно так подсел не на малолетнюю пигалицу, а на молодую женщину, хоть и младше его на двадцать три года. По возрасту она годилась мне в старшие сестры, но хотела быть мачехой.

Разговоры с отцом ничего не дали, он словно привороженный ничего и никого не хотел слышать, только и говорил о своей Любочке. Я бы тоже мог вполне поверить в их отношения и даже, может, со временем принять их, если бы не решил кое-что проверить.

— А ты сам часто ходишь к нему на могилу? Прощения просишь?

Знает, как задеть, чтоб было больно.

— Я со своей совестью разберусь сам, ты со своей, я смотрю, уже договорилась.

— Ничего ты не понимаешь и не понял, Рома, — на красивом лице Любы мелькнули обида и сожаление. — Я ведь не просто так тогда поверила твоим словам.

— Поверила, забыв о той любви, о которой ты говорила отцу.

— Пусть так, но ты мне нравился, очень нравился.

Тру лицо, устал от этого разговора ни о чем и перебирания старых грехов. Да, я виноват перед отцом, поэтому и поднимаю его компанию, поэтому никогда не брошу и не продам. Решил тогда показать ему, какая у него прекрасная Люба-любовь.

Просто подкатил, несколько красивых слов, пара тайных свиданий. У меня тогда ничего не было к ней, совсем ничего, кроме желания, вскрыть этот гнойник лжи, показать всем, какая она на самом деле.

Может, и не надо было этого делать, отец сам бы все понял со временем. Но не факт, что Люба, приняла бы его нищего.

Он застукал нас целующимися, до секса так и не дошло. Я целовал, Люба отвечала, а потом топила слезами все вокруг, кричала, что это я ее принудил. Господи, на это было жалко смотреть. У отца тогда случился первый сердечный приступ, а через три дня — второй, из которого он уже не выкарабкался.

Виноват ли в его смерти я? Да, виноват. Мне с этим жить до конца своих дней, и не этой женщине меня судить и обвинять.

— Куда потратила деньги?

— Какие деньги?

— Те самые, что ушли тебе в карман, а не на фирму.

— Не знаю, о чем ты говоришь.

— Молодец, за семь лет ты научилась управлять эмоциями. Чего тебе надо?

— Ничего, просто хотела тебя увидеть, — кокетливо заправляет волосы за ухо, отпивает свой уже давно остывший кофе, слегка морщится.

— Увидела?

— Ты стал таким циничным, Рома.

— Учителя хорошие были, да и жизнь не баловала.

Начинаю на самом деле уставать от этой встречи и разговора. Хочу домой, хочу к Орешкиной, обнять, прижать, зацеловать все ее сладкие местечки. Гори огнем эта Люба, все давно в прошлом, у меня к ней нет и не было никаких чувств, кроме презрения, даже ненависть прошла.