Танцы на стеклах. Книга 2 - Лана Мейер

Мне так страшно.

Я не вижу маминой обуви в коридоре, ее одежды. Я с Эдвардом здесь… одна. Чувствую, как потеют ладошки, и пячусь к лестнице, пытаясь найти выход из этой ситуации.

С Эдвардом бесполезно разговаривать, когда он в таком состоянии. Он военный, и видел такое, что обычному человеку может сниться только в кошмарах. Это его не оправдывает, но я уже взрослая, для того, чтобы понять: у него не все в порядке с головой.

Мой папа… он же не стал бы таким же?

– Эдвард, это было не свидание. Он просто меня подвез, – стараюсь говорить спокойно, и не отводить глаза, демонстрируя свой страх и стыд. Он чувствует мою слабость и начинает давить еще больше, еще сильнее. Это невыносимо. – Что у нас на ужин? Где мама? – стараюсь перевести тему, но Эдвард меня не слышит. Он приближается ко мне, и я с ужасом слышу, как он рывком снимает свой ремень.

Нет…

– Эдвард…

– Моя МАЛЕНЬКАЯ дочь облизывалась с малолетним извращенцем. Ты думаешь, я должен оставить такие вещи безнаказанными, Мелания? – выплевывает он, мне в лицо. Я понимаюсь по лестнице, отступая назад, все выше. Возможно, я успею закрыться в своей комнате, если побегу… но Эдвард выломает дверь.

– Моя девочка, значит ты любишь наказания, – его приторно-ласковый голос пугает меня еще сильнее. Я вглядываюсь в черты лица человека, которого… ненавижу. И… боюсь. И… сложно объяснить, что я к нему чувствую. Я не хочу, его разочаровывать. Каждый раз, каждый гребаный раз, мне становится стыдно за то, какая я есть. Веселая, жизнерадостная, легкая… такая, какой любят меня в школе. Мне стыдно, настолько стыдно, что хочется закрыться и больше никогда никого к себе не подпускать. Стать серой, слиться с толпой, и больше никогда никому не доверять.

– Ты получишь свое наказание, Мелания, – Эдвард натягивает ремень между двух, крепко сжатых, кулаков, и из моей груди вырывается непроизвольный крик. Я быстро разворачиваюсь и бегу по коридору, чувствуя, как сердце вот-вот вырвется из груди. Черт…

– Эдвард, не надо! Прошу тебя, не надо! Такого больше не повторится, обещаю. Я стану другой…

– Маленькая, грязная Sharmutah, я научу тебя покорности, и приличному поведению, милая, – я закрываю дверь перед его носом, и забираюсь на кровать, поджимая колени к груди. У меня нет сил плакать, потому что я знаю… насколько это бесполезно. Моя ситуация безвыходна, как и в прошлый раз. Я боюсь только одного – что сегодня Эдвард зайдет куда дальше, чем в прошлый раз. Он может убить меня в порыве гнева.

Я подпрыгиваю на кровати, и инстинктивно закрываюсь подушкой, когда он открывает дверь, ломая замок. Встречаюсь взглядом с омутами его глаз, в которых вижу осуждение, одержимость и гнев.

– Мэл, это ради твоего же блага, – ухмыляется он, приподнимая бровь. Его голос спокоен и мелодичен, но я вижу, как вздуваются его вены на шее и лбу – Эдварда трясет от гнева и жажды, вбить свою правду в мою голову.

– Прошу, не надо. Я расскажу… всем расскажу.

– Ты никому не расскажешь, Мэл. Ты же не хочешь быть грязной шлюхой? Ты будешь молчать, моя девочка, – он сокращает расстояние между нами, я царапаю подушку в своих руках, пытаясь побороть приступ паники.

– Что ты со мной сделаешь? – тихо шепчу я, прикрывая глаза.

– Такая красивая. Как ангел, – он накручивает прядь моих волос на палец, а затем больно тянет мой локон вниз, словно сейчас вырвет его. – А внутри грязная и грешная, раз позволяешь всяким ублюдкам лапать тебя. Тебе всего шестнадцать.

– Что ты со мной сделаешь? – повторила я, затаив дыхание. Я молюсь только об одном: чтобы мама вернулась домой. Чтобы случилось хоть что-нибудь, чтобы остановило его.

– Для начала… – мягко произносит Эдвард, и отступает от меня, пристально глядя мне в глаза.

Он говорит то, что я должна сделать. Я оказываюсь заперта, поставлена перед фактом. Любое мое сопротивление приведет к непредсказуемому исходу. Что-то внутри меня надламывается, и когда я делаю то, что велит мне Эдвард, я успокаиваю себя тем, что все пройдет. Что все будет хорошо.

Тогда я еще не знала, что через месяц окажусь в клинике… И этот период самый тяжелый в моей жизни, тяжелее чем тот, когда я потеряла папу. Но даже он не настолько болезненный и разрушающий, как этот – здесь, в Анмаре.