Куда летит время. Увлекательное исследование о природе времени - Алан Бёрдик

КОГДА ПОЯВЛЯЮТСЯ ДЕТИ, САМОЕ ЗАБАВНОЕ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, ЧТО СПУСТЯ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ ТЫ ПОЛНОСТЬЮ ЗАБЫВАЕШЬ, НА ЧТО ПОХОЖА ЖИЗНЬ БЕЗ ДЕТЕЙ

Несколько лет назад, задолго до рождения детей и до моей женитьбы, друг, уже познавший радости отцовства, сказал мне: «Когда появляются дети, самое забавное заключается в том, что спустя некоторое время ты полностью забываешь, на что похожа жизнь без детей». Тогда эта мысль показалась мне непостижимой. Мне было не дано увидеть себя в будущем, когда все мои перемещения будут полностью обусловлены желаниями и потребностями существ, которые вполовину меньше меня размером, – и, по всей видимости, успешно. Тем не менее это случится. Сживаясь с ролью отца, иногда я чувствовал себя так, как будто я разбираю корабль по доскам и строю из них новое судно для кого-то другого. Точно так же, планка за планкой, я произвел демонтаж самого себя и собрал себя заново, пока не осталась одна-единственная вещь из прошлой жизни, в которой еще не было детей, – моя книга. У меня оставалось меньше времени, чем обычно, поэтому работа над книгой занимала все свободные часы – вечера, выходные и праздничные дни, лето. Литературный труд от случая к случаю поглощал все время, что казалось мне нормальным, потому что такая привычка водилась за мной и раньше, но так больше не могло продолжаться. И тем не менее, погружаясь в свои занятия в дождливое воскресенье или поздно вечером, я чувствовал, будто в мою мансарду вползает тепло обжитого подполья. Мне нравилось тешить себя мыслью, что мой замысел так никогда и не воплотится. Можно было подумать, что книга, отнявшая так много времени, стала для меня еще одним ребенком, рождению которого я пытался воспрепятствовать, имея возможность полностью контролировать его судьбу.

Также я иногда задумывался, не покажется ли моя стратегия примирения со временем слишком заумной. С точки зрения Августина, слог, предложение или станс, показанные в динамике, служат воплощением времени, которое по мере развертывания растягивается между прошлым и будущим, захватывая настоящее и его вместилище – самость. «То, что происходит с целой песней, то же происходит и с каждой ее частицей, и с каждым слогом, – писал Августин, – то же происходит и с длительным действием, частицей которого является, может быть, эта песня»^[60]. Гипотетически то же самое можно сказать и о книге: пока она еще в процессе написания, для автора никогда не заканчивается настоящее. Теперь смотрите, куда приводит логика: бессмертие заключено в книге, которая вечно останется недописанной.

Как много смыслов, включая все вышеизложенные соображения, разворачиваются в одном предложении, писал Августин. В один момент я перестал попутно следить за настоящим временем и утратил нить повествования: душа (в данном контексте употребление богословского термина представляется мне оправданным) в предложении, которое не закончено и не высказано, однако в любой момент готово сорваться с губ.

Для меня лето не лето и конец лета не ощущается вполне, если мне не довелось побывать на пляже. Я не считаю пляжем берег озера, на который лениво катят волны, где под ногами грязно, а на дне просматриваются водоросли. Меня удовлетворит только хрестоматийное побережье океана, покрытое белыми песчаными дюнами, побережье, где морской бриз развевает флаг на посту спасателей и от одного пребывания на пляже волосы пропитываются солью, где летящая серфинговая доска дробит и разметает пену, напоминая, что между вами и Нормандией нет ничего, кроме лета.

Долгое время океанические пляжи одновременно восхищали и ужасали наших мальчиков, чего и следовало ожидать. Я понял, что лето в истинном смысле наступило лишь в тот год, когда они наконец-то полюбили океан. Это произошло, когда сыновьям исполнилось пять лет, на выходных перед Днем труда, в период лучезарного затишья между блаженной тишиной и строго регламентированным распорядком, когда дни утрачивают привычные наименования и намекают на нечто неизбывное. Ураган налетел и утих, уступая место солнцу и пене. В первую половину полудня мальчики обучались правильно барахтаться в волнах – так, чтобы морская вода заструилась из носа. Потом прилив начал отступать, и настало время воздвигать замки из песка.

Какое же это удовольствие, глубоко укорененное в психике человека, – набрать горсть песка, перевернуть ладонь и мысленно возвести получившийся бугорок в ранг архитектуры. Мы расположились на небольшом участке в низшей устойчивой точке ниже линии прилива. Здесь была зона первичного затопления – гладкая полоса влажного песка отлично подходила для строительства, но в то же время оставалась беззащитной перед волнами, и под натиском вернувшегося прилива наши творения, несомненно, пали бы первыми. Всего за несколько минут один из мальчиков вылепил целое поселение из песчаных холмиков, защищенных низкой извилистой крепостной стеной. Я вырыл напротив селения ров, который должен был погасить первые волны, откуда бы они ни появились, и возвел перед рвом волнолом. Сын смотрел на меня с радостным восхищением. «Нам никогда не было так здорово!» – воскликнул он. Как я полагаю, мальчик имел в виду, что раньше он не подходил к высоким волнам так близко – прилив все еще отступал, – но тем не менее он чувствовал себя в безопасности. Я заметил пару родителей моложе нас, устроившихся на пляже уровнем выше. «Взгляните-ка на наш городок!» – гордо сообщил мальчик, а потом повторил свое резюме: «Нам никогда не было так здорово!»