Кванты. Как волшебники от математики заработали миллиарды и чуть не обрушили фондовый рынок - Скотт Паттерсон

Пока Ротман, коренастый мужчина средних лет с круглым лицом и кудрявыми темными волосами, вместе с ноутбуком и багажом сидел в приемной клиента (у него не было времени заскочить в гостиницу Four Seasons, где он остановился), он с удивлением размышлял о странной активности на рынке, которую наблюдал накануне. Его алгоритмические модели получили мощный удар, о причинах которого ему ничего не было известно.

Он резко вскочил со стула от испуга. Трейдер, которого он ждал, бежал к нему с перекошенным лицом.

«О господи, Мэтью, — воскликнул он, таща его за собой в офис. — Ты видел, что творится?» Он указал Ротману на свой портфель ценных бумаг. Тот резко падал. Происходило что-то ужасное, чего раньше никто не видел.

Ротман был в замешательстве.

Его миссия вылетела в трубу. Никто не хотел слышать о его чудо-моделях. Ротман в тот день посетил еще несколько фондов. Началась кровавая резня.

И это было необъяснимо. Ротман свято верил в эффективность рынков. В Чикагском университете он учился у Юджина Фамы и ожидал, что рынок будет вести себя в соответствии с четкими алгоритмическими моделями, на создание которых он положил всю жизнь. Но то, что наблюдалось в реальности, ни одна модель предсказать не могла. Все вокруг теряли деньги. Любая стратегия рушилась. Это было уму непостижимо.

В тот вечер Ротман со своим другом Асриэлем Левином ужинал в японском ресторане в центре Сан-Франциско. Левин когда-то управлял флагманским алгоритмическим фондом 32 Capital в сан-францисской Barclays Global Investors, крупнейшей инвестиционной компании в мире. В конце 2006 года он открыл свой хедж-фонд Menta Capital. «Ази», как называли Левина, был одним из талантливейших квантов. Ротман считал, что в такой критический момент возможность узнать мнение Левина была большой удачей. За суши и вином они обсуждали, что же могло вызвать обвал. К тому моменту, когда им пришлось остановиться — ресторан закрывался, — у них была рабочая гипотеза, которая окажется пророческой.

Какая-то одна очень крупная инвестиционная компания получила мощный удар от субстандартных активов. Это, в свою очередь, могло спровоцировать требование поддержания маржи со стороны первичного брокера.

Требование поддержания маржи. Эти три слова внушают ужас в мире финансов. Инвесторы часто берут деньги взаймы у первичного брокера, чтобы купить активы, например пакет закладных по высокорисковой ипотеке. Они используют для этого маржинальные счета. Если стоимость активов падает, первичный брокер звонит инвестору и просит внести дополнительную сумму на маржинальный счет. Если денег у инвестора нет, ему приходится продавать что-нибудь, чтобы их получить: что-то ликвидное, от чего можно быстро избавиться. Самые ликвидные ценные бумаги — чаще всего акции. Ротман и Левин решили, что попавшей в беду инвестиционной компанией был мультистратегический хедж-фонд из тех, что балуются всеми видами инвестиционных стратегий, известных человечеству — от фьючерсов на валюту до высокорисковой ипотеки. А пусковым механизмом, по их предположению, мог стать обвал в сфере субстандартного кредитования.

Когда пошли на спад хедж-фонды Ральфа Чьоффи в Bear Stearns, снизилась стоимость всех субстандартных CDO. Рейтинговые агентства, такие как Moody’s и Standard & Poor’s, тоже снижали рейтинги крупных партий CDO, урезая их стоимость и вызывая еще больше вынужденных продаж. На Уолл-стрит посыпались постоянные требования поддержания маржи к фондам с существенными позициями по субстандартным кредитам.

Фонды, ранее владевшие закладными по ипотекам, оказались на мели, поскольку единственным способом заработать денег было избавиться от резко падающих в цене активов. Впрочем, у мультистратегических фондов вариантов было больше. По крайней мере один из них — возможно, и несколько — имел серьезные позиции по акциям. Так решили Ротман и Левин. Менеджер явно искал активы, которые он мог максимально быстро скинуть, чтобы получить деньги для маржевого счета, и быстро проверил позиции.

Эффект от такой продажи сказался на других фондах со схожими позициями. Короткие внезапно пошли в рост, а длинные начали падать. Иными словами, некий крупный хедж-фонд, а может несколько крупных хедж-фондов, пошли ко дну под грузом субстандартных активов и потянули за собой другие, как мощная лавина, запущенная единственным камнем. Это аукнулся леверидж, накопленный за годы, когда кванты начали браться за сделки, сулившие все меньшую прибыль, — и требовавшие все больше заемных средств.

Узнать, какие деньги были задействованы в этих сделках, было невозможно, но по всем оценкам суммы были громадные. С 2003 года активы рыночно нейтральных хедж-фондов, участвовавших в сделках с длинными или короткими позициями, таких как AQR, выросли почти в три раза и к 2007 году достигли 225 миллиардов долларов, если верить известной базе данных по хедж-фондам Lipper TASS.

В то же время прибыли по этим стратегиям начали снижаться, по мере того как все больше фондов стали ими пользоваться. Несколько алгоритмических фондов начало страдать гигантоманией, вливая огромные суммы в этот сектор. Фонд RIEF компании Renaissance за один прошедший год инвестировал 12 миллиардов долларов, доведя свои активы под управлением до отметки в 26 миллиардов. AQR закачал 40 миллиардов.

Другие уолл-стритские операторы подхватили введенную квантами моду. Среди наиболее популярных стратегий того времени были так называемые «фонды 130/30», которые использовали туман и зеркала левериджа и алгоритмическую магию, чтобы подстегнуть свои длинные позиции до 130 % от капитала под управлением, одновременно играя на понижение акций на сумму, равную 30 % капитала (RIEF был фондом 170/70, то есть его леверидж был еще выше). К лету 2007 года около 100 миллиардов долларов были вложены в эти стратегии, многие из которых опирались на алгоритмические показатели, например факторы стоимости и роста Фамы.

Катастрофа показала также опасную недостаточную прозрачность рынка. Никто — ни Ротман, ни Мюллер, ни Эснесс — не знал, какой именно фонд стал причиной коллапса. Задерганные менеджеры по телефону и электронной почте обменивались слухами, ведя безумную охоту на «носителя инфекции» — больной хедж-фонд, с которого началась эпидемия. Многие подозревали Global Alpha банка Goldman Sachs. Другие считали, что это Caxton Associates — крупный нью-йоркский хедж-фонд, который в июле начал нести убытки. И, что еще важнее, у Caxton был алгоритмический портфель акций под названием ART, которым управлял крайне скрытный менеджер Аарон Сосник.

За всем этим стоял леверидж. Алгоритмические фонды Уолл-стрит за несколько последних лет в погоне за прибылью набрали его сверх меры. Доходы фактически по всем их стратегиям падали по мере того, как все больше денег вливалось в индустрию. Ускользающие неэффективности, кислород для квантов — золотые возможности, на которые охотятся пираньи Фамы, — в последнее время стали микроскопическими, поскольку последователи Фамы и Френча распространяли учение о стоящих акциях и акциях роста. Статистический арбитраж сам стал товаром, стратегией, которую копировали парни с мощными компьютерами Mac в гараже.

Единственный способ выжать хоть немного больше денег из тончайших спредов — поднимать леверидж. Именно так и поступил в 1990-е фонд Long-Term Capital Management. К 1998 году почти каждый отдел арбитража по облигациям и хедж-фонд фиксированного дохода на Уолл-стрит скопировал сделки LTCM. Катастрофические последствия, наступившие для алгоритмических фондов десятью годами позже, были на удивление похожими.