Придуманные люди с острова Минданао - Лев Минц

Наверное, теперь я уже никогда не узнаю, кто был этот человек. Мы поговорили с ним два раза, и он называл меня «брат мой». Как мне известно, так любят говорить ямайские негры. И прическа у него была, как у ямайского негра, — множество косичек. И кожа была соответствующего цвета. Встретил я его так…

Мне очень хотелось побродить по городу, выйти за пределы набережной, посмотреть: а существует ли город Эйлат вообще за пределами курортной зоны? Гостиница и пляж — это прекрасно, но, согласитесь, хочется иногда уйти из этого оазиса беззаботности, пройтись по обычной улице, посидеть в кафе, общаясь с местными жителями.

От самой набережной, свернув за мраморную стену гостиницы, я прошел по улице и, привлеченный тенью, остановился на небольшой площади. Чернокожий человек с ямайской прической не торопясь подметал дорожку. Работает в субботу! Нет, не местный… Я приветственно поднял руку, не зная, на каком языке к нему обратиться. Человек улыбнулся.

— Шабад шалом, ахи! — сказал он на природном гортанном иврите. — Доброй субботы, брат мой!

— Есть здесь какой-нибудь магазин, открытый в субботу? Мне нужно купить открытки и конверты с марками, — спросил я по-английски.

Но он не принял английского. Значит, точно, не ямайский негр!

— Есть здесь, брат, поднимешься по лестнице и налево.

— Спасибо, брат, — отвечал я благочестиво, — но работают ли они сегодня?

— Работают, брат, здесь многие работают. Бог им простит.

Он махнул рукой в сторону лестницы и вернулся к своим занятиям.

Я поднялся по лестнице, купил открытки, поплутал еще немного и, свернув за угол, оказался вдруг на крутой, кривой и очень чистой — типично средиземноморской улице. Из-за белых глухих стен свешивались зеленые ветви, виднелись красные черепичные крыши. За красивыми коваными воротами стояли машины. Таких улиц оказалось довольно много, и стихийностью своих поворотов, подъемов и спусков они вызывали умиротворение. Улицы были пусты: время было самое полуденное. Там, ближе к морю, туристы сновали в любое время дня. Здесь туристы не жили. Здесь жили свои. Очень не бедные свои.

Свои жили и в следующем квартале аккуратных, но скучноватых панельных домов. Я вновь вошел в переулки беленых стен. За следующим поворотом наткнулся на двух низкорослых раскосых людей в шортах. Лопатами они пересыпали белый коралловый песок. Они приветливо улыбнулись.

— Шалом, — сказал один с тягучим индокитайским акцентом.

А второй спросил:

— Ма нишма. Как дела, — но как-то без вопросительного знака.

— Шалом. Эсер, — ответил я, гордясь свежеприобретенным слэнговым выражением. — В десятку! Ва ма нишма? А у вас как?

На их лицах ничего не отразилось.

— Шалом, — протянул первый. А второй запел:

— Ма нишма?

— Вы вьетнамцы? — спросил я по-английски. — Вьетнам?

— Выетнам? Вьетынам?

Это слово было им понятно не более других, и первый вновь протянул:

— Шалоом…

А второй добавил в унисон:

— Ма нишмаа?

Кто эти люди? Еще одна маленькая загадка Эйлата.

Негр уже кончил подметать и сидел, вытянув ноги, в теньке.

— Спасибо, брат, — сказал я. — Все в порядке. Купил и написал.

— Нет ли у тебя сигареты, брат? Спасибо, — и он утратил ко мне интерес, а я не решился нарушить его покой. Так и не знаю, кто он такой…

Эти странноватые встречи оживляют в моей памяти эйлатскую атмосферу. Мне доводилось быть в курортных городах Восточного Средиземноморья и на южном берегу Красного моря, а потому я мог сравнить этот город с другими и оценить его неповторимость. Наверное, дело не только в превосходной налаженности быта. Скорее всего в том, что живой город и курорт составляют здесь единое целое. В Хургаде, например, пятизвездочные оазисы и населенный пункт (лучше сказать именно так) разнесены — не дойдешь. Попав же туда, ты становишься объектом повышенного и назойливого внимания легионов мелких и мельчайших торговцев и в конце концов еле уносишь ноги. Хургада хороша по-своему. Эйлат — классом выше: кроме всего прочего и потому, что он живой город, который и курорт тоже.