Неизведанная территория. Как "большие данные" помогают раскрывать тайны прошлого и предсказывать будущее нашей культуры - Жан-Батист Мишель

«Пойди и найди в библиотеке любую книгу, идиот; выбери любую картину и просто скопируй ее» ^[138].

Этот ответ на вопрос, как научиться рисовать, данный соучеником, запустил невероятную карьеру Мойше Шагала^[139], превратившую сына торговца селедкой из белорусского города Витебск в «важнейшего еврейского художника XX столетия» Марка Шагала^[140].

Шагал, первопроходец модернистского движения, был одним из ведущих художников середины XX века. Он знаменит прежде всего своими витражами. Его работа «Окна Иерусалима», представляющая собой уникальное слияние цвета, стекла и света, является национальным памятником Израиля – она даже изображалась на почтовых марках страны. Витражи Шагала украшают здания ООН и освещают множество соборов по всей Европе. «Когда умрет Матисс, – сказал однажды Пабло Пикассо, – Шагал останется единственным художником, который по-настоящему разбирается в цвете» ^[141].

Как и многие другие люди, о которых шла речь в предыдущей главе, Шагал стал знаменитым в молодом возрасте. После революции 1917 года в России, когда Шагалу было всего 30 лет, ему предложили должность комиссара по делам искусств Советской России^[142]. Однако война и голод сделали свое дело. Вскоре Шагал уехал на запад, в Париж, несмотря на то, что был одним из самых знаменитых молодых художников в России.

На момент своего прибытия в Париж в 1923 году Шагал еще не был хорошо известен, и ему пришлось много работать для того, чтобы прославиться. Он отлично понимал, как скажется на его славе и репутации выбор в пользу эмиграции. В письме Павлу Эттингеру, коллекционеру и критику, жившему в России, он признавался:

10 марта 1924 г.

Хоть боюсь, что «образ» мой понемногу… забывается… Немудрено. Уже давно, как я здесь, на родине живописи. Что сказать о себе. Можно много говорить, но нужно покороче все же. Постепенно начинают меня замечать здесь, во Франции…^[143]

Пытаясь быть кратким, Шагал суммировал свой недавний опыт, говоря, что «начинают меня замечать здесь, во Франции», но в то же самое время высказывая опасения, что его образ, сформировавшийся на родине, понемногу «исчезает». Эта озабоченность, центральный элемент доверительного письма между старыми товарищами, может найти довольно четкое количественное выражение – как часто люди думают, говорят и пишут о Шагале?

Разумеется, Шагалу недоставало точного способа измерения своей известности и понимания того, в каком направлении развивалась его слава. Однако нам довольно несложно изучить этот вопрос (по крайней мере в той степени, в которой его слава отражается в виде упоминаний в книгах).

Оценка ситуации Шагалом была совершенно точной. Мы уже видим, что он готовится принять решение об эмиграции и почти готов рассказать об этом Эттингеру.