Как я стал знаменитым, худым, богатым, счастливым собой - Эрик Вейнер

Когда я звоню, она быстро вспоминает меня, или, по крайней мере, симулирует, — это трудно определить с такими, как Моза. Она соглашается встретиться со мной.

Я жду в течение тридцати минут, но она не появляется. И, наконец, я звоню ей. Ее голос звучит взволнованно.

— Где ты?

— Жду в Starbucks, как вы сказали.

— В котором из?

Мне никогда не приходило в голову, что в одном торговом центре может быть два «Starbucks». Особенно в стране, которой несколько лет назад практически не существовало. Но на самом деле так и есть, и я ждал в неправильном.

Моза уже покинула этот торговый центр и вернулась к своему естественному состоянию: вечное движение. Она не будет возвращаться назад к пройденной точке. Вместо этого она предлагает встретиться в другом торговом центре на другом конце города. На этот раз она назначает встречу в кафе «Haagen-Dazs», уверяя меня, что оно только одно.

Когда я приезжаю, Моза ждет. Ее лицо раскрыто, клочья черных как смоль волос торчат из-под ее тонкого головного платка. Она раздвигает границы приемлемого хиджаба, исламский дресс-код для женщин, и на самом деле занимается тем, что многие катарские женщины будут рассматривать как скандальное поведение: встреча с человеком, который не является родственником, в общественном месте.

Но Моза — не большинство катарских женщин. Она за рулем автомобиля с 1983 года, что не было бы ошеломляющим фактом, если не считать, что катарским женщинам не разрешалось водить машину до 1997 года.

— Так много раз полицейские ловили меня на улице. Они говорили: «Ты женщина. Вы не должны водить». Я отвечала: «Что вы собираетесь делать? Забрать мои права? У меня их нет».

Они говорят, что заберут мою машину, я отвечаю: «Хорошо, у меня есть еще одна». Тогда они говорят: «Мы посадим тебя в тюрьму», я отвечаю: «Ух ты! Тюрьма. Замечательно. Я могу написать три или четыре научно-исследовательские работы, будучи в тюрьме».

Именно в этот момент сотрудники полиции, как правило, отпускают Мозу с предупреждением.

Я заказываю малиновый сорбет. Она просит вафлю с обезжиренным ванильным мороженым. Мы болтаем о нехватке книжных магазинов, катарской политике, ее неудачной ставке на местный офис и, конечно же, о том, счастлива ли она.

— О да, — говорит она, улыбаясь в 32 зуба. — По шкале от одного до десяти у меня десять. Я путешествую по всему миру. В прошлом месяце я выступала на трех конференциях. Они оплатили все мои расходы, купили билет в первый класс, поселили меня в лучших отелях.

— Так можно за деньги купить счастье?

Она делает паузу, смотрит в бассейн растопленного на тарелке, с низким содержанием жира, мороженого.

— Нет, не совсем. Но роскошь облегчает ваше счастье. Помогает. Вам нужны деньги, чтобы путешествовать первым классом, чтобы ездить по всему миру, чтобы остаться в роскошных отелях. Для меня это часть моего счастья. Моя прабабушка была счастлива в палатке, но я не могу быть счастлива в палатке.

Потом она рассказывает мне историю, истинную историю. Несколько дней назад богатый катарский человек приобрел счастливый номер сотового телефона. Я был удивлен, узнав, что номер был 66 666 (счастливое число в арабском мире), и еще больше удивился, услышав цену: 2,5 млн долларов. Это вызвало небольшой переполох. Этот материализм, это поклонение доллару зашло настолько далеко, что это поняли даже некоторые катарцы. Моза, однако, выступила по телевидению в защиту этого человека. Каждый человек имеет свое представление о счастье, сказала она, и, если этот человек был счастлив потратить 2,5 млн долларов на номер телефона, то кто мы такие, чтобы спорить об этом?

— Но есть стоящие способы потратить деньги, и есть глупые способы, — говорю я.

— Но не для них, — возражает Моза. — Для них это не глупо. Одна моя подруга только что потратила восемь тысяч долларов на кошелек. Это красивый кошелек, из «Saks Fifth Avenue», и это сделало ее очень счастливой.

Я не сомневаюсь, что это правда. Но последние исследования социальной науки, не говоря уже о древней стоической философии, предсказывают, что кошелек не сделает подругу Мозы счастливой надолго. Скорее всего, она в ближайшее время захочет кошелек за $10 000, а затем за $15 000, чтобы получить такое же количество удовлетворения.

Моза и я прощаемся. Она выглядит настолько по-западному, что я едва не чмокнул ее в щеку, что было бы ошибкой и многим бы не понравилось. Она обещает мне прислать по факсу свое резюме и последние статьи. К тому времени я возвращаюсь в свой отель, где меня уже ждут.

— Аааа, Эрик, — голос на другом конце линии говорит тепло, как будто мы старые друзья. — Я ждал вашего звонка.

Обычно я ненавижу, когда люди, которых я только что встретил, зовут меня по имени, как будто мы старые приятели средней школы. Но Абдулазиз делает это естественно, любовно.

Я уже люблю его. Мне сказали, что он тот, с кем я должен познакомиться. Самосозерцательный катарец. Он согласен встретиться со мной в тот же день во французской кондитерской под названием Eli France, расположенной в одном из современных базаров Дохи.

Когда мое такси подъезжает несколько часов спустя, базар выглядит очень похожим на то, что мы в Америке называем «стрип-молл». Но я предполагаю, что «базар» звучит более экзотично, чем «стрип-молл».

Я пришел на несколько минут раньше. Я прошу хозяйку о столике на двоих. Она замирает, обескураженная. Через некоторое время я понимаю эту проблему. Я не дал ей достаточно информации. Она должна знать, кто будет моим спутником за обедом: мужчина или женщина. Если это женщина, то она будет сидеть с нами в «семейном разделе», отгороженном от остальной части ресторана, где мужья, жены и их дети могут пообедать вдали от посторонних глаз. Если мой гость — мужчина, то он будет сидеть с нами в разделе для одиночек, зарезервированных для мужчин без семей. Я формулирую свою просьбу иначе и прошу столик для двух мужчин. Она смотрит с облегчением и ведет меня к небольшому столу с мраморной столешницей. Я заказываю сок лайма и жду Абдулазиза.

Он приходит через несколько минут. Его глаза морщинистые и светлые и только немного мерцают, когда он говорит. Он заказывает чай «Эрл Грей». Я замечаю, что он относится к официантке с уважением, как к человеку, а не слуге.

Отец Абдулазиза был школьным учителем — работа, которую ни один катарец сегодня не будет считать достойной. У него была машина, если ее можно так назвать — может, она заведется утром, а может, и нет.

Доха в то время состояла из одной дороги и нескольких домов. Катарцы убирались в своих собственных домах, воспитывали своих собственных детей. Жизнь была более жесткой, чем сегодня, но она была слаще.

Затем наступил бум 1980-х, и все изменилось. Сначала появился отель Sheraton в форме египетской пирамиды. Затем другие отели, кондоминиумы, офисные здания — и все были построены растущей армией иностранных рабочих, одетых в одинаковые синие комбинезоны и с удовольствием зарабатывающих в три-четыре раза больше, чем они могли бы получать дома. Потом горничные, повара, няни и другие люди, единственной целью которых было сделать жизнь для граждан Катара более удобной.