Экономика добра и зла. В поисках смысла экономики от Гильгамеша до Уолл-стрит - Томаш Седлачек

Остановились ноги, — и ушли его звери.

Смирился Энкиду, — ему, как прежде, не бегать!^[55]

Но стал он умней, разуменьем глубже…^[56]

Наконец Энкиду теряет свою животную сущность, так как его покидают «звери, что росли с ним в пустыне»^[57]. Его привели в город, одели, накормили хлебом и напоили сикерой:

Ешь хлеб, Энкиду, — то свойственно жизни,

Сикеру пей — суждено то миру!^[58]

Таким образом «уподобившись людям»^[59], Энкиду оказался вовлечен в (специализированное) общество, посулившее ему то, что природа в своем первобытном состоянии предложить ему не могла. Он переселился за стену. Стал человеком. Это изменение необратимо, к своей прежней жизни Энкиду вернуться не может, так как «увидав Энкиду, убежали газели»^[60]. Человека, покинувшего лоно природы, она обратно уже не примет. «Природа, откуда (человек) когда‑то вышел, останется снаружи, за стенами. Будет ему чужой и даже скорее враждебной»^[61].

Пришла разумность, но заплатил он за нее утратой гармонии — с природой и со своей сущностью. Подобный мотив познания (все равно, нравственного или технического), полученного ценой утраты гармонии, мы находим во всех основных культурах, формирующих нашу западную цивилизацию: и у иудеев (вкушение плода с древа познания и, как последствие, изгнание из рая), и у древних греков (Прометей дарит людям techné, познание, а боги за это посылают Пандору с сосудом, полным зла). К этому мы вернемся во второй части книги.

Этот эпизод перерождения зверя в человека в старейшем из сохранившихся эпосов в неявном виде намекает нам на нечто важное — на то, что ранние культуры считали началом цивилизации. Здесь изображена разница между человеком и зверем или, еще точнее, дикарем. Эпос, таким образом, ненавязчиво описывает сотворение, пробуждение имеющего сознание цивилизованного человека. Мы являемся свидетелями эмансипации человеческого в животном. Из условий, где потребности удовлетворялись самостоятельно путем непосредственного использования природы без усилий по ее преобразованию, Энкиду перебирается в город, являющийся прототипом цивилизации и жизни в искусственной среде вне природы. «В дальнейшем он будет обитать в городе, в мире, сотворенном людьми; жить там богато, безопасно и удобно, питаться хлебом и пивом, необыкновенной пищей, заботливо приготовленной человеческими руками»^[62].

От капризов природы — к капризам человека

Через всю историю человечества красной нитью проходит желание как можно меньше зависеть от капризов природы^[63]. Чем более развита цивилизация, тем больше человек защищен от природы и ее воздействий и тем выше его способность приспособить к себе окружающую среду. Наше меню уже не зависит от урожая, наличия промысловых животных или времени года. Мы можем поддерживать постоянную температуру внутри наших жилищ хоть в трескучий мороз, хоть жарким летом.

За первичными попытками адаптации окружающей нас среды к желаемой жизни мы можем проследить и в «Эпосе о Гильгамеше» — лучше всего именно на примере строительства стены вокруг Урука, который, в том числе и благодаря ей, смог стать колыбелью цивилизации^[64]. Такое приспосабливание касается также и деятельности человека, его труда. Индивид лучше всего делает то, в чем специализируется, и пока в удовлетворении остальных потребностей он может положиться на труд других, общество богатеет. У людей уже давно нет необходимости самим шить себе одежду и обувь, охотиться, выращивать растения или готовить пищу, искать источники питьевой воды и строить себе жилище^[65]. Эта роль переходит к институту рыночной специализации (существовавшему, разумеется, задолго до того, как Адам Смит указал на него как на один из главных источников богатства народов)^[66]. Каждый теперь сосредоточен на производстве того, что приносит обществу наибольшую выгоду.