Истории про девочку Эмили - Люси Мод Монтгомери

Эмили показала Дину все свои стихи и «описания», занесенные в «книжку от Джимми». Дин прочитал их — серьезно и вдумчиво, так же, как это делал прежде ее отец, — и высказал несколько небольших критических замечаний, которые ничуть не обидели ее, так как она поняла, что критика справедлива. Что же до самого Дина, в его душе вновь забил искристым ключом некий тайный источник фантазии, прежде казавшийся ему давно высохшим.

— Ты заставляешь меня — хочу я того или нет — верить в фей, — сказал он ей, — а это означает возвращение к молодости. Пока человек верит в фей, он не может состариться.

— Зато я сама в фей не верю, — печально возразила Эмили. — А очень хотела бы.

— Но ты и есть фея… иначе тебе не хотелось бы отыскать их волшебную страну. Ты же знаешь, что купить билет в те края невозможно. Феи сами дают тебе пропуск в час твоего крещения… или не дают. Вот и все.

— Волшебная страна… звучит совершенно прелестно, правда? — мечтательно вздохнула Эмили.

— Конечно, ведь за этими словами стоят все сокровенные желания человеческого сердца, — сказал Дин.

Когда он говорил с ней, ей казалось, что она смотрит в какое-то заколдованное зеркало, в котором отражаются и обретают новое очарование ее собственные мечты и тайные надежды. Будь Дин Прист циником, он не стал бы смущать Эмили, демонстрируя свой цинизм. Но в ее обществе он и не был циником: сбросив груз лет, он снова стал мальчиком с чистыми и невинными мальчишескими мечтами. Она любила его за то, что он открыл перед ней новый мир.

К тому же в нем было столько озорства… такого лукавого, непредсказуемого веселья. Он шутил с ней, смешил ее. Он рассказывал ей удивительные истории о давно забытых прекрасных богах, о придворных празднествах и невестах королей. Казалось, он знал всемирную историю как свои пять пальцев и, гуляя с Эмили по берегу залива или сидя с ней в разросшемся, тенистом саду Старой Мызы, описывал события и героев древности фразами, которые навсегда оставались в ее памяти. Когда он назвал Афины «градом фиалковенчанным»[78], Эмили вновь осознала, какой волшебной силой обладают правильно подобранные слова; а вспоминая о Риме, она теперь всегда с удовольствием называла его «градом на семи холмах»[79]. Дин побывал и в Риме, и в Афинах… и почти во всех других замечательных местах.

— Я еще не встречала никого, кто говорил бы, как вы… Так говорят только в книжках, — заметила она как-то раз.

Дин рассмеялся — в его смехе была привычная нотка горечи… впрочем, эта нотка звучала гораздо реже, когда он говорил с Эмили. Именно этот смех обеспечил Дину репутацию циника. Люди слишком часто чувствовали, что он смеется над ними, а не вместе с ними.

— Большую часть жизни моими товарищами были одни лишь книги, — ответил он. — Что ж тут удивительного, если я говорю их языком?

— После ваших рассказов мне будет очень интересно учить историю, — сказала Эмили, — только не канадскую. Канадскую я никогда не полюблю… она такая скучная… не с самого начала, когда мы еще принадлежали Франции и было много сражений, но потом… когда пошла одна политика.

— Счастливейшие страны, как счастливейшие женщины, не вспоминают о прошлом, — заметил Дин.

— Я очень надеюсь, что мне будет о чем вспомнить! — воскликнула Эмили. — Я хочу, чтобы у меня была увлекательная жизнь.

— Все мы этого хотим, глупышка. Но знаешь ли ты, из чего создается история? Из боли… и стыда… и мятежных чувств… и кровопролитий… и страданий. Спроси себя, Звезда, как много сердец страдало… и разбилось… чтобы вписать в историю те алые и пурпурные страницы, которые ты находишь такими увлекательными. На днях я рассказывал тебе о Леониде и его спартанцах[80]. Подумай об их матерях, сестрах, возлюбленных. Разве не было бы лучше, если бы эти мужчины могли сразиться в бескровной битве у избирательных урн… пусть это выглядело бы и не так драматично?

— Я не могу… чувствовать… так, — сказала Эмили смущенно. Она была еще слишком мала, чтобы подумать или сказать, как сказала десять лет спустя: «Герои Фермопил вдохновляли человечество веками. Какая предвыборная склока смогла бы стать таким источником вдохновения?»

— Как все женщины, ты, составляя свое мнение, руководствуешься чувствами. Что ж, надейся на увлекательную жизнь… но помни, если в ней будет какая-то драма, кто-то заплатит за это страданием. Если не ты… то кто-то другой.

— О нет, этого я не хотела бы.

— Тогда удовольствуйся не столь захватывающим существованием. Взять хотя бы твое падение с обрыва. Чуть не разыгралась настоящая трагедия. Что, если бы я не нашел тебя на берегу?

— Но вы же нашли меня, — воскликнула Эмили. — Мне нравится оказываться на волосок от гибели… то есть тогда, когда все уже позади, — добавила она. — Если бы все всегда были счастливы, не нашлось бы ничего, о чем можно написать и прочесть в книжках.

Третьим в их компании во время этих прогулок был Твид. Эмили очень полюбила его, полностью сохранив при этом свою преданность кошачьему роду.

— С одной стороны мне нравятся кошки, а с другой собаки, — сказала она.

— Кошки мне нравятся, но я никогда их не держу, — сказал Дин. — Они слишком требовательны… просят слишком многого. Собаки хотят только любви, но кошки требуют поклонения. Они так и не избавились от обретенной в Бубастисе[81]привычки считать себя божествами.

Эмили поняла его мысль — он уже успел поведать ей все о Древнем Египте и богине Баст, — но была с ним не совсем согласна:

— Котята не хотят, чтобы их боготворили. Они лишь хотят, чтобы их ласкали.

— Да, чтобы их ласкали жрицы… Если бы ты, Эмили, была рождена пять тысяч лет назад на берегах Нила, ты была бы жрицей богини Бает — восхитительным, стройным, смуглым существом с золотой лентой в черных волосах и серебряными лентами на щиколотках, которыми так восхищается тетя Нэнси, и вокруг тебя под пальмами во дворе храма резвилась бы дюжина маленьких котят-божков.