Скелет за шкафом. Парижский паркур (сборник) - Юлия Кузнецова

Я потихоньку закрыла дверь и направилась к лестнице.

– Не наступайте на вторую ступеньку, – страдальческим голосом прошептал отец Анжелы, – только на первую и третью!

– Вторая может обидеться? – догадалась я.

– Вы очень сообразительны, – похвалил меня сумасшедший отец Анжелы, – ой, нет, я нажму сам. Я захватил носовой платок. Подержите-ка!

Он передал мне пакет.

«Диплом Анжелы Михайловской», – прочла я на нем.

Отец Анжелы обмотал палец платком и с великой осторожностью, будто к ядовитому пауку, прикоснулся к кнопке. Двери лифта захлопнулись. Он вздохнул с облегчением.

– Отвечаю на ваш вопрос, Шаганэ. Нет, я не преподаю в МГУ. Я веду семинары в Институте лингвистики. Но я, так сказать, продукт вашей кафедры.

Он снова засмеялся, и снова в его голосе звенело отчаяние. Лифт остановился, а отец Анжелы все продолжал смеяться.

– Папа, все в порядке? – послышался голос, и я готова была поклясться, что где-то слышала его.

Высокая, на голову выше меня и на две – отца, Анжела стояла на площадке, скрестив руки на груди. На ней была белая блузка и темно-синяя юбка до колен. Темные волосы собраны на макушке в тугой пучок. Улыбалась она одними губами, темные глаза продолговатой формы оставались серьезными. Нос тонкий, острый, того и гляди – клюнет в висок.

– Что-то вы долго, – произнесла Анжела, и я поняла, что мне кажется знакомым.

Не голос – интонация. Спокойная, вроде бы доброжелательная. Но сразу понимаешь – на уме у человека что-то еще. Так разговаривает госпожа Эбоси[7]из «Принцессы Мононоке». Не зря мне захотелось недавно изобразить Сан… Я как будто предчувствовала, что мне предстоит встреча с ее главной противницей – жестокой и властной хозяйкой рудника, госпожой Эбоси.

– Почему так долго? – спросила она у отца.

– Анжелочка, не сердись, мой ангел. Прости, м-мы заговорились. Ох, я не представился Шаганэ. Меня зовут Генрих Андреевич, и я…

– Она не нуждается в твоем имени. У нее не будет возможности в нем нуждаться.

Я растерянно посмотрела на нее. Это она так шутит? Мы вошли в квартиру. Мебель в прихожей, видно, сохранилась еще с советских времен, так же как и ковровая дорожка в коридоре, и большой белый телефон на подзеркальнике. Пахло каким-то лекарством.

– Анжелочка, диплом пришел по почте, – заискивающе сказал Генрих Андреевич дочери, запирающей за нами дверь.

– Нам устроить по этому поводу парад-карнавал?

Еще одна холодная улыбка. Я втянула голову в плечи.

– Ну зачем ты передергиваешь… Надо защитить авторские права. И гениальную идею.

– Папа, у моего диплома нет гениальной идеи. Если только гениальный список используемой литературы.

– А мне жаль даже список литературы, – возразил Генрих, – мне жаль любую часть твоего труда, если он будет присвоен кем-то. Вы даже не представляете, Шаганэ, насколько коварен может быть научный мир.

«Представляю», – подумала я, вспомнив об украденной рукописи Лилии Леонтьевны.

– Отнеси мой диплом на кухню, папа! И попей там чай. Часика два с половиной.

– Да, дорогая… Ой!

Он что-то выронил. Опустился на колени и стал шарить руками по полу.

– Вам помочь? – спросила я.

– Да… Нет… Простите… стеклышко из очков вывалилось… Ах, вот оно. Простите еще раз. Просто недавно я потерял стеклышко и пришлось вставлять новое…

– ПАПА!

Генрих Андреевич смущенно улыбнулся мне, раскланялся и попятился к кухне. Настоящий псих.

Факт, что он псих, подтверждали и ботинки разного цвета. На левой ноге – коричневый, а на правой – черный. Интересно, «госпожа Эбоси» тоже не замечает, что папаша странно выглядит? Я покосилась на ее руки, скрещенные на груди, и не решилась озвучить свои сомнения.

– А вам, коллега, сюда, – бросила она и выразительно посмотрела на мои кеды.

«Поразительно! Значит, их она замечает, а папашины ботинки – нет?» – возмутилась я мысленно, разуваясь.

В прошлом году литераторша водила нас на экскурсию в Дом-музей Толстого. Меня больше всего удивила скромность, с какой было обставлено жилище. Комната Анжелы напоминала девичью в Доме-музее Толстого. Железная кровать, тонкий матрас. Старый, но крепкий письменный стол. Фиолетовые занавески, расшитые узорами, салфетки, связанные вручную. Жесткое кресло с прямой спинкой. А книг много. Ни цветов, ни яркой одежды, никаких девичьих прибамбасов, которые могли бы указать, что в комнате живет молодая студентка. И никакой электроники. Как будто время остановилось в этой комнате.

– Садитесь за мой стол и доставайте учебники, – сказала Анжела и прикрыла за собой дверь.

Я посмотрела на нее. В голосе «госпожи Эбоси» вдруг зазвучало настоящее спокойствие, неделаное. У нее и лицо расслабилось, перестало быть таким жестким.

– Мне приходится быть с ним жесткой, – вздохнула Анжела, опускаясь в кресло рядом со мной, – иначе он совсем теряет ориентиры.

– Тяжело вам, – посочувствовала я, вытаскивая учебники из рюкзака.

– Ничего, – улыбнулась она, на этот раз – похоже, искренне, – я привыкла полностью руководить отцом после смерти мамы. Я для него – всё. Он счастлив, что я пошла по его стопам и тоже учусь на переводчика. Он мечтает, чтобы я переводила и преподавала.

– Вы молодец, Анжела. Я по сравнению с вами плохая дочь. Совсем не хочу идти по стопам отца-переводчика.

– А что вы хотите?

– Рисовать комиксы.

– Я бы никогда не пошла наперекор отцу, – покачала головой Анжела, – у него слабое сердце, и он не выдержит страданий. Совсем недавно у него был приступ.

«Вот чем пахнет в квартире, – подумала я, – сердечными каплями».

– Я отвезла его в больницу, – продолжила Анжела, – думала, сойду с ума от волнения. Он вроде бы оправился. Но я не хочу подвергать его новым мучениям. Даже не говорила о происшествии на нашей кафедре. Эта новость его добьет.

Она расстроенно вздохнула.

– Добьет? – повторила я.

– Ну конечно. Вы ведь знаете, что на кафедре украли очень важную рукопись?

У меня заколотилось сердце. Как ответить? Вдруг Анжела догадается, зачем я тут.

– Во время пожара? – выкрутилась я.

– Пожара, – фыркнула Анжела, – сгорел лишь стул заведующей. И это они называют пожаром! Да, в ту ночь украли рукопись. Так вот, если отец узнает об этом… Он будет раздавлен. Он учился на нашей кафедре, несколько лет преподавал, до сих пор поддерживает со многими профессорами теплые отношения. В общем, сами видите, нервы у него слабые, сердце тоже. Не хочу заставлять его нервничать.