Дроздово поле, или Ваня Житный на войне - Вероника Кунгурцева

Бабушка Василиса Гордеевна затеяла баньку: дескать, надо попарить гостью, а то не по-людски выходит… Ваня натаскал дров, натопил бревенчато строенье от души — и бабы отправились в первый пар. Только непонятно, как бабушка спину станет шоркать крылатой девушке… И вообще — можно ли мочить те крылышки? Птички Златыгоркины тоже сунулись было в парилку, но сразу с ужасными криками вылетели обратно. А посестрима, вернувшись, хорошенько отряхнула крылья в сенцах и окропила выбежавшего ей навстречу Ваню с головы до ног.

После того, как и мальчик намылся, уселись наконец за стол, и картофельные шаньги пошли на ура, а птахи склевали все крошки до единой.

— Вона как! — обрадовалась Василиса Гордеевна. — И со стола сметать не надо!

После угощенья бабушка принялась расспрашивать чужестранную гостью: дескать, чего ж ты, милая, пожаловала к Ване Житному? Али наскучилась, али по делу какому?

Златыгорка отвечала, что наскучиться тоже наскучилась, но больше явилась по делу: едва добралась до Старой Планины, как вынуждена была ринуться вслед за побратимушкой… Ваня удивился: что ж ты, четыре года добиралась до дому?! Али досюда столько годков летела? Златыгорка покачала головой: нет, новый месяц раз только народился, пока я неслась к своим горам… А сюда я и вовсе скакнула единым духом. Ваня почесал в затылке и решил, что, видать, время там и тут течет по разным руслам…

А гостья продолжала: мать, де, белая Вида, повела ее к Девичьему источнику, тому самому, что возвращает девичество, но только заглянула в источник — так отпрянула. Увидала Вида в том источнике некое белое дитя, и было оно последней вилой на белом свете. И открылось белой Виде, что дитю тому грозит страшная опасность… И еще открылось самовиле, что живет дитя там же, где и названый ее сын Ваня, и в те же самые мгновения. Вот что спела Вида, отправляя дочь свою Златыгорку за помощью к побратиму:

Когда ястреб снесет железны яйца,

Когда упадут те яйца на землю

И порушат хороший мост,

То в грозе погибнет последняя вила,

Самогорска-прекуморска.

А как не будет на свете белой вилы,

Так и белый свет не устоит ведь…

Мальчик покачал головой: ну, известное дело — апокалипсис, следующий год — двухтысячный! Ваня не очень верил в такие пророчества, но уж больно издалёка прилетела Златыгорка, чтобы беспокоиться по пустякам… А крылатая девушка продолжала высоким голосом, от которого стекла в окнах лихорадочно дребезжали и стаканы стукались друг о дружку безо всякого людского участия:

Воспитают самовилу чужие люди,

Взлелеют сироту и воскормят,

Но вспорхнула голубка —

Улетела в дальние края.

А узнаете вилу по двум крылам,

По двум крылам да по первым словам:

С просьбой обратится самовила к вам…

И, спев всё, что требовалось, посестрима сказала: вот почему я тут! Мать думает, что мы можем спасти последнюю вилу и сохранить белый свет!

Василиса Гордеевна отнеслась к предсказанию со всей серьезностью. Дескать, вилы шутить не любят!

— А ты откудова знаешь? — удивился Ваня. — Ты разве с ними знакома?

Бабушка хмыкнула: что ж она, совсем темная личность, дескать, в ранешные-то времена, бают, и здесь живали такие крылаты девушки, звали их берегинями. Потом, правда, повывелись они. А ее прабабушка Феофания рассказывала и про вил, знакомство с ними не водила, а слыхать про них слыхала… Феофания гуторила, что проживали они в то время в некотором царстве…

— В каком?! — хором воскликнули побратим с посестримой.

— Ой, в далеком! — отвечала Василиса Гордеевна. — Где-то в Балканских горах! Может, и эта последняя из вил тоже там проживат?!

Златыгорка вознамерилась сразу лететь на поиски последней вилы, но бабушка ее остановила: дескать, обмарковать всё надо, здешних мест ты не знаешь, жизни нашей — тоже… И потом, с твоими крылышками далеко не улетишь — как раз до первого милиционера…

Тут Ваня, обеспокоенный тем, что про него забыли, воскликнул:

— А я? Ты думаешь, я брошу Златыгорку, дома останусь?.. Не-ет, я тоже поеду…

— Поедешь-поедешь, — отмахнулась бабушка. — Да толку от тебя не больно много! Вон даже усы еще не пробиваются, и молоко на губах не обсохло!