Зима, когда я вырос - Петер ван Гестел

— Ничего, — сказал Зван.

— Ты недавно получил письмо от дяди Аарона, так ведь?

— Тебя это не касается.

— Чего он от тебя хочет?

— Он спрашивает, как поживаете вы с тетей Йос.

— Что ты задумал, Пим?

— Это неважно.

Бет больше ничего не сказала, я больше ничего не сказал и Зван больше ничего не сказал.

Свеча почти догорела. Надо было ее задуть, потому что она начала коптить.

Я подумал о троих детях на заборе.

А мы были троими детьми в кровати. Или не совсем детьми? Одна глупая девчонка и два пацана.

Бет подула на свечу. Но она была слишком далеко, и свеча долго не гасла.

Я смотрел на Бет.

Она дула и дула, надув щеки. Я впервые заметил, что у нее на носу и на щеках уйма веснушек. Самая большая и красивая веснушка была прямо под правым глазом. Мне захотелось ее поцеловать, но я побоялся.

Бет перестала дуть.

— Знаете, мальчики, — сказала она, — когда лежишь в кровати одиноко, и сердишься на себя, и чувствуешь себя такой несчастной, и знаешь, что больше никогда в жизни не сможешь уснуть, — тогда хочется умереть. А теперь мне уже не хочется умирать, мне тут у вас хорошо. И я еще не скоро усну. А вы?

Мы что-то пробормотали в ответ.

Совершенно неважно, думал я, сидят ли трое детей на заборе или лежат в кровати, но вечно так продолжаться не может.

Те трое на заборе пошли потом домой, а то папа с мамой стали бы волноваться. Они играли друг с другом и ссорились, они росли и росли, и никогда больше не сидели на заборе, потом они женились и родили детей, один уехал в Америку, а двоих других посадили на поезд и отправили в какую-то страну на востоке, где их уничтожили, и о заборе они в конце концов больше не думали.

Я вздохнул.

Всю жизнь я хочу помнить об этой тройке детей в кровати, думал я.

Мы заснем, потом проснемся, и встанем, и пойдем в школу, мы будем ссориться и взрослеть, человек растет каждую минуту, нет, каждую секунду, и тут ничего не поделаешь. И никогда больше я не буду лежать рядом с Бет и Званом в большой кровати, при свете горящей свечи, посреди ночи, а до утра еще далеко-далеко.

Я уже начал грустить о том, что эти трое никогда больше не будут так лежать в одной кровати.

Чушь. Ведь мы все еще лежим здесь все вместе. Просто наше единство миновало еще до того, как оно миновало. И я никому не могу об этом рассказать — ни Бет, ни Зван не поймут, почему это я тоскую о том, что еще не кончилось, даже я сам не совсем это понимаю.

— Что случилось, Томми? — тихо спросила Бет. — Почему у тебя такой вид, будто у тебя болит зуб?

— Все в порядке, — сказал я. — Со мной все в порядке.

Зван вылез из кровати и задул свечу. Ну вот и все.