Облако - Гудрун Паузеванг

Лето выдалось напряжённым. Райнхард нашёл жильё попросторнее, довольно-таки ветхий летний домик среди виноградников Висбаден-Фрауенштайна.

Квартировавшие там беженцы, опасаясь предстоящей зимы, нашли себе другое пристанище. Ведь в доме не было ни печки, ни отопления, один лишь камин.

— Мы просто оставим открытыми двери между комнатами, — сказал Райнхард.

Папс состроил скептическую гримасу.

— Как меняются времена, — заметил он. — Прежде власти не разрешили бы проживать в таких условиях постоянно.

— Ах, Папс, — сказала Альмут, — ты прав. В январе у нас там с носа будут свисать сосульки. Но зато летом! Какое лето для детей!

— Вас ещё ждут сюрпризы, — мрачно заметил Папс.

Они собирались стремительно. Везти пришлось совсем немного. Помогли друзья, из местных и из эвакуированных. Собрали постельные принадлежности, детскую одежду, две рамы для детских кроватей, огромный матрас и пуховое одеяло для Янны-Берты, которая устроилась на чердаке.

Она сгребла на совок всю пыль и мышиный помёт и выбросила в слуховое окно. Впервые она снова что-то весело напевала.

Две спальни, холл, кухня, ванная комната. Не так уж много на шесть человек, если мерить прежней меркой — до катастрофы. Но Альмут гнала от себя эти мысли — времена изменились, и надо было устраиваться наилучшим образом там, где пришлось, а пока она была просто счастлива. Она никак не могла дождаться, чтобы взять обоих детей. Да и бабушка, которая заботилась о них, просила поторопиться.

— Она не справляется, — сообщила Альмут, навестив девочек за два дня перед тем, как их окончательно забрать. — И всё-таки у меня какое-то нехорошее чувство. Женщина привязана к малышкам. При виде меня она начинает рыдать. Стоит мне представить, что послезавтра она будет сидеть в своей комнатке совсем одна…

— Послушай, — сказал Райнхард, — я понимаю, куда ты клонишь. А ты отдаёшь себе отчет в том, что в этом случае мы снова заживём как сельди в бочке? От чего бежали…

— Это лишь мысли вслух, — вздохнула Альмут. — Но, окажись я на её месте…

— Мы сможем навещать её с детьми, — предложил Райнхард. — А она пусть приходит к нам в гости. Когда угодно.

— Она могла бы спать с девочками в детской комнате, — сказала Янна-Берта.

Никто ей не ответил.

Альмут с Райнхардом больше к этой теме не возвращались вплоть до того самого момента, когда оба отправились за детьми.

Папс и Янна-Берта дожидались их дома. Янна-Берта мыла окна в детской, Папс варил сладкий рис с изюмом. Он просыпал на пол сухое молоко, так что в последний момент пришлось ещё по-быстрому подметать и чистить кухню.

— Как же сейчас легко заполучить сирот, — говорил Папс, качая головой. — Раньше требовалось годами ждать очереди в ведомстве по делам семьи и молодёжи, и не было никакой гарантии, что тебя признают способным воспитывать ребёнка.

Однако Янна-Берта слушала его не слишком внимательно. Она думала о бабушке девочек.

Вскоре за дверью послышался шум. Они прибыли. Янна-Берта выскочила за дверь. Их было пятеро.

— Милости просим! — провозгласил Папс.

— Только на пару дней, — смущённо сказала старая женщина. — Чтобы девочкам легче было привыкнуть.

— Там видно будет, — заметил Райнхард. — Может, вам у нас понравится.

Янна-Берта представляла её себе маленькой и изящной, а она оказалась ростом не меньше Папса и довольно полной. У неё были почти совсем седые волосы и очки с толстыми стёклами. Лицо выглядело старым и утомлённым, и ходила она слегка сгорбившись. То, что она не справляется с детьми, было очевидно без всяких слов.

Она расположилась в детской комнате, Янна-Берта одолжила ей свой матрас, пока Альмут не раздобудет ещё один.

— У неё чудесные карие глаза, как у её дочери, — сказала Альмут Янне-Берте, когда они оказались наедине.

В последующие дни вопрос о том, останется пожилая дама здесь временно или насовсем, оставался открытым. Никто этой темы не касался, и сама она об этом не заговаривала. Вся семья стала дружно называть её «ба» — так к ней обращались внучки.

— Моя дочь никакую «бабушку» из меня делать не хотела, — как-то пояснила она.

Первое время Альмут целый день занималась детьми. С ними оказалось непросто. Ирмела, старшая, часто плакала и целый день хвостом ходила за бабушкой. У неё была аллергия на это и на то, ей требовалась строгая диета, и, если ночью она спала беспокойно и Альмут к ней вставала, она принималась кричать. В отличие от неё, младшая, пухлое крепенькое существо, требовала постоянного пригляда, потому как всё, до чего только она могла дотянуться, тут же сметала с полок. А если не добивалась своего, орала как резаная.

Однажды, в один из первых дней, Райнхард и Янна-Берта, вернувшись из города, застали Альмут всю в слезах, ничком лежавшую на кровати, Папса, с трудом удерживавшего малышку, и бабушку, качавшую на коленях Ирмелу.

— Я не справлюсь, — всхлипывала Альмут. — Я просто-напросто не справлюсь.

У бабушки по щекам тоже текли слёзы.

— С чем ты не справишься? — спросил Райнхард и обнял её.

— Эти дети! — воскликнула Альмут. — За всю жизнь не встречала таких трудных детей. С ними мне не справиться. Ты понимаешь, не справиться мне с ними! Они не хотят есть, не хотят спать, играть и то не хотят.