Дни поздней осени - Константин Сергиенко

— Скажи мне «ты».

— Ты...

— Всегда говори мне так.

— Я не умею сразу.

— Пускай не сразу. У нас вся жизнь впереди.

...А дни замечательные! Небо синее, сосны телесного цвета. Тела сосен вокруг. Ветер налетит, листва вскинется и покажет серебристую изнанку. Как хорошо! Мир принял наш союз.

Каждый день, каждый день мы видимся. И все дольше. Дома пытались устроить сцену, но я сделала томный взор.

— Мама, бывают моменты...

Она удивилась, но промолчала. Решила, что я провожу время с Димой. Они шепчутся, поглядывают на меня тревожно, но вовсе не подозревают, что это серьезно. Тетя Туся остекленела совсем, пронзает меня нестерпимыми взорами и хочет промолвить: «А как же голландский? Неблагодарная!»

— Давай скажем это слово.

— Какое?

— Единственное! Мне хочется сказать это слово.

— А вам часто приходилось говорить?

— Приходилось...

— Значит, оно не единственное.

— Нет. Это слово единственное.

Он говорит:

— Как хорошо мне с тобой! Уютно, покойно. Дай мне руку. Маленький теплый ковшик. Смотри, он целиком умещается на моей ладони. Маленький ковш. Ковш Созвездия. Прости, что выражаюсь красиво. Но мне хорошо, и хочется, чтобы появились слова, тоже хорошие, красивые. Мне кажется, что между нами происходит необычайное. Словно это не жизнь, а повесть. Я должен написать хорошую книгу, очень хорошую!

— Иногда мне вдруг кажется, что она — это ты. Возвращенная, обновленная, юная. Нет, что я говорю! Ты лучше, чище, намного красивей. У тебя глаза цвета граната. Да, да, иногда на их дне появляется гранатовый свет. У нее были другие глаза, гораздо менее драгоценные. И вся она была не такая. В ней было много обманного, ложного.

И он заговорил о той с таким страстным негодованием, что я смутилась. Ведь ее уже нет.

De mortuis aut bene aut nihil². Осуждаю его, а сама... Самой-то небось приятно. Ведь он любил ее, а я, оказывается, ревнива даже к прошедшему.

Много играю. Тетя Туся довольна, ей нравится, когда я играю. В эти минуты можно увидеть совсем другую тетю Тусю. Даже блеск очков пропадает. А то и вовсе снимет очки, подопрет кулачком щеку и с подобревшим лицом бормочет: «Славно, Машенька. Ну еще поиграй».

Был сильный дождь. Мы сидели на террасе в плетеных креслах. И в этом дожде забрела на участок женщина. Она была без зонта и прикрывалась нелепой сумкой. Она кого-то искала, но мы ничем не могли ей помочь. Она ушла, мы смотрели ей вслед, а зонта у нас тоже не было. Внезапно он потемнел лицом и быстро вышел на улицу, не прячась под ветками елок. Так он стоял на виду у меня, засунув руки в карманы.

Я крикнула:

— Вы промокнете!

Он оглянулся, но продолжал стоять. Я вышла к нему под струи и повторила:

— Вы промокнете.

— Что ж, — он пожал плечами, — почему бы и не промокнуть? А ты иди в дом.

Но я не пошла. Тогда он обнял меня за плечи и повел на террасу. Тут опустился в кресло, нахмурил брови и сказал недовольно:

— Нет, не то.

Что он имел в виду?

Ночью все не могла заснуть, смотрела на звездочку, устроившуюся на ветке сосны. Полное впечатление, что блестящая крупинка лежит прямо на хвое. А утром выяснилось, что Алексей тоже смотрел на звезду, быть может, ту самую. И он подарил мне стихотворение, написанное той ночью.