Сиамцы: повесть - Андрей Жвалевский

Ян чуть не расплакался. Кошка на его коленях дрыхла без задних лап. Это был верный знак. Нора — как и все кошки — обладала сверхъестественным чутьем и придавливала собой человека, которому срочно нужно было встать и уйти.

Ян понял, куда ему пора.

*

Геля стремительно двигалась вдоль улицы Притыцкого, с завистью поглядывая на спины обгонявших ее велосипедистов. В ушах гремел «N.R.M». Возле большого храма саундтрек закончился, Геула остановилась, чтобы поискать в телефоне что-нибудь такое же маршевое.

Пока стояла, обратила внимание на машину, припаркованную почти напротив храма. Из открытого окна доносилась громкая брань. Белесая худая женщина неопределенного возраста быстро и потому совершенно неразборчиво ругала водителя по-польски. Тот огрызался по-русски, коротко и зло:

— Я не понимаю… И по-английски тоже… Сама сказала, к церкви… Да пошла ты!

Он перегнулся через пассажирку и распахнул ее дверь:

— Жена дома мозг вынесла, теперь ты… Выметайся!

Худая женщина выскочила, с чувством захлопнула дверцу и выплюнула фразу, в которой Геула разобрала только «пся крэв»^[10]. Машина рванула с места.

И тут Геля что-то почувствовала — то ли ветерок, то ли взгляд, то ли легкий толчок в спину.

— Я могу вам помочь? — спросила она у польки.

— Так ест! — Иностранка мгновенно сменила ярость на улыбку. — Пшепрашам, пани, називем се Малгожата… То ест моя карта…^[11]

И она выудила из сумочки помятую туристскую карту. Как говорил дядя Чингиз, «Господь смешал наши языки, но оставил нам указательный палец». Через пять минут тыканья в карту и беседы на адской смеси польского, русского, белорусского и английского Геула поняла, что Малгожата хочет увидать Кафедральный собор, тот, что рядом с Немигой. А садиться в такси Малгожата больше не желает ни под каким видом.

Геля довела польку до метро, но туда не пускали.

— Задымление, — пояснил охранник, — разбираемся.

— Троллейбус, — предложила Геула Малгожате, — тринадцать… тшынасце. До конца. То финиш. А там юж^[12] близко.

Гостья ответила таким жалобным взглядом, что Геля вздохнула:

— Ладно, поехали.

*

Камеру Ян решил не брать. В прошлый раз, когда они с Гелей попытались снимать в Верхнем городе камерой, откуда ни возьмись появился омоновец размером с Халка и потребовал разрешение на съемки. Если бы не Геула, не отболтались бы. Поэтому сегодня Ян собирался обойтись камерой смартфона.

*

Геля довела Малгожату до собора, выслушала горячие благодарности на польском и двинулась куда глаза глядят.

Она не гуляла, она просто шла по городу. Она здесь родилась. Здесь она почти месяц балансировала между жизнью и смертью, лежа в кюветке в «семерке»^[13]. Мама не любила говорить на эту тему, но когда-то Геля все-таки вытрясла из нее подробности. В Минске она первый раз улыбнулась, здесь она заговорила, здесь она танцевала снежинкой в садике и пошла с гладиолусами в первый класс. Здесь она боялась в метро турникетов. Здесь в ее жизни был Костя. Всегда был. С Костей связаны все парки, все центральные улицы. Вон там, за углом, они прятались от Костиного тренера, потому что Костя прогуливал тренировку.

А еще они катались на катамаране по Свислочи, Костя неудачно спрыгнул, сам промок и окатил ее водой. И официанты в кафе напротив дали ей плед и даже принесли бесплатно чаю. Они к этим официантам потом еще несколько раз забегали. Просто так, поболтать. И однажды увидели меланхоличную женщину, которая плыла по Свислочи, стоя на доске для серфинга и печально загребая длинным веслом.

А возле собора к ним когда-то пристала бабка, говорила, что в джинсах ходить грех, надо только в юбке. Отстала, только когда Костя пообещал прямо сейчас переодеться. Возле Ратуши они танцевали во время фестиваля уличных театров и Гелю до икоты напугала (а потом рассмешила) «живая статуя» трубочиста.

Геля дошла до площади и осмотрелась. Сердце щемило. Оказывается, она очень любила Минск. Могла неделями не вылезать из своего Запада-3, могла ругаться на то, что «отстой и провинция», в Вильнюсе причитала «когда ж у нас будет так же», а когда выяснилось, что придется отсюда уехать, ей стало очень грустно. Да, Молодечно не конец света, всего час езды, и ты здесь. Но что там делать вечерами? Можно ли оттуда съездить потусить на Ночь музеев?

Геля вспомнила, что у них с Яном была клевая идея — делать анонсы городских праздников. Вот, например, что думает о вечерах классической музыки конь, стоящий в упряжке у Ратуши?

Геля посмотрела на упряжку. На коня. И совершенно не удивилась, обнаружив там Яна. Он пытался снять морду коня, но с такого ракурса она не влезала в камеру смартфона.

Геля возмутилась.

— Ну ты ж смотри, что делаешь, он глядит в другую сторону, как будто отворачивается. Давай снимай отсюда, будет ощущение, что его все достали, а тут еще и ты со своими вопросами!

*

Ян был так погружен в процесс, что воспринял появление Гели как нечто само собой разумеющееся. Постановка кадра — это всегда была Геулина зона ответственности. И как только он переместился в точку, указанную «сиамской сестрой», картинка сразу получилась.

— Ага, — довольно кивнул Ян. — Теперь нужно что-то в рот совать!

Проходящая мимо парочка захихикала, но Геля сразу поняла проблему. Она порылась в рюкзаке и вытащила массажную щетку. Повернула ее так, чтобы не было видно зубьев — получился микрофон. Геула сунула его в зубы бронзовой лошади.

— Э! — скомандовал Ян.

Геля сделала шаг в сторону, так что в кадре осталась только рука с микрофоном.

— Ночь! — сказал Ян. — Мотор!

И Геула затараторила:

— Здравствуйте, уважаемый конь! Через два дня в Минске пройдет традиционная Ночь музеев. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Гэта цiкава, — ответил конь голосом Яна, — але чаму так мала ӯвагi нам, коням?..^[14]

*

Геля вообще не поняла, как это произошло. Но за два часа они с Яном отсняли столько, сколько раньше не могли сделать за целый день с готовым сценарием.

Экспромт был полный. Конь, который справа, говорил по-русски, был угрюм, жаловался на жизнь и рассказывал, что «еды дают мало, все норовят залезть на шею, никто не ценит, а жизнь полна лишений». Конь слева был бодр, весел, размауляў на беларускай^[15], шутил со всеми прохожими и отпускал двусмысленные шуточки.