Сказка для Агаты - Елена Усачева

Ей снился галчонок. Большой серый клюв, желтый по краю. Голубой глаз. Глаз преследовал. Как ни отворачивайся, он смотрел. Черная точка зрачка на голубом фоне. Круглый. Очень настороженный. Клюв был распахнут. Черный язычок. Галчонок сидел в траве и клекотал. На голове топорщились пушинки. Черные корявые лапы скребли землю. Птенец пытался встать, но заваливался набок. Одно крыло воинственно отставлено, второе висит. Агата тянула руки к галчонку, но он бился, запутываясь в траве. Смотрел недовольным голубым глазом. Хрипел горлом. От этого хотелось пить. Распахнутый клюв. Желтая окаемка такая беспомощная.

От желания крикнуть сохнет во рту. От голубого взгляда не спрятаться. Клюв огромный. Вот-вот ударит. Хрип звучит в голове.

Это был сотовый. Он лежал на тумбочке и натужно гудел. Потертая лаковая поверхность мебели окрашивалась в голубой свет.

Агата откинулась на подушке, пытаясь вернуть сон.

Сотовый был не ее.

– Это чего? – хрипло спросила Агата. – Емельянов!

– Батя звонит, – отозвался Андрей, и Агата чуть не вскрикнула от страха: он стоял около ее кровати. – Третий раз уже. – И уселся поверх одеяла.

– Так ответь! – От неприятного сна ломило тело. И чего она вспомнила этого галчонка? Десять лет прошло.

Емеля молчал. Телефон тоже. Но Емеля дольше. Телефон опять осветил тумбочку.

– Ты чего не отвечаешь? Ты чего?

Андрей лениво протянул руку. Вибрация прекратилась.

– Алло, – тихо произнес он в освещенное окошко.

Агата приподнялась на локте. Что-то как будто щелкало. Емельянов шевелил пальцами босых ног.

– Пап, ну чего ты? – тихо бормотал Емеля. – Приду. Не потерялся. Чего я, маленький, что ли? Пап, хватит. Ну ладно. Чего ты? Нормально все. Ну подумаешь. Да ел я, ел. Ну хорош уже. Понял, понял. Рядом. Спал. Не слышал. Спал, говорю. Забыл… Ну договаривались. Чего? Десять.

Уйдет.

Агата села в постели. Смотреть на Емелю было неприятно. Скукожился он как будто, ссутулился. Сидел, трогая пальцами голые ступни.

– Ну все, все, понял, – прошептал Андрей и отвел телефон. Он поискал, куда сунуть трубку, но так и оставил ее в кулаке, перегнулся через колени, заглядывая под кровать. – Носки-то мои где?

Он встал, растерянно глядя вокруг. И даже улыбка его не спасла.

Агата отвернулась. Взгляд уперся в потертый цветочный узор на стене.

Когда-то этот узор ей нравился. Она придумывала истории о путешествиях. Точно! Это был цветочный поезд. Чушь!

Агата сбросила одеяло.

Емеля стоял в прихожей, нерешительно глядя на свою обувь. В одном носке.

– Ну давай, короче, – пробормотал он, влезая в ботинки. Голая ступня застряла. Он нагнулся, возясь со шнурками. Стоял, отклячив тощий зад. Так и хотелось по этой оттопыренности двинуть. Хотелось, а потом перехотелось.

– Ага? – Емеля похлопал себя по карманам. Что-то у него там звякнуло.

Дверь открылась и закрылась. Щелкнул замок.

– Лебезятник! Маменькин сынок! – вскрикнула Агата и вдруг увидела носок. Он сиротливо лежал посреди комнаты. Схватила, бросила вслед ушедшему. Носок вяло развернулся и упал в двух шагах от Агаты. Весь в хозяина. – Алло, папочка! Я уже бегу! – передразнила она Емелю. – Рохля! Тюхля! Мюхля! Какого черта ты не выключил телефон!

Агата перебежала комнату, резко отдернула штору, встала к окну.