День матери - Татьяна Богатырева

Когда я пытаюсь незаметно выскользнуть из Ваниной квартиры, меня ловит его бабушка. Хочет поговорить. Вот я с ней говорить совсем не хотел, но теперь – придется. Мы проходим на кухню. Кроме нас, дома никого нет, нашла ведь время, подкараулила.

– Юрик, ты нам как родной, – начинает она.

Я настораживаюсь – сейчас начнет читать мне морали. Ничего не говорю, она ведь хочет, чтобы я ее выслушал, наверное, чтобы даже сделал выводы. Я пытаюсь придать своему лицу открытое и честное выражение, но, судя по тому, как она смотрит на меня, я совсем разучился это делать.

– Юра, я буду с тобой откровенна. Посмотри, куда ты катишься. Живешь с нами, мать свою совсем забросил, в школу не ходишь.

Я стараюсь кивать: мол, да, это все ужасно, я понимаю, так жить нельзя.

– Но это все не мое дело, вот не интересует меня то, как ты живешь, пусть и живешь в моем доме.

А вот это для меня неожиданно! Удивляюсь.

– Я переживаю только за своего внука, за Ванечку.

Ну, понятное дело, бабушка, я вам никто по сути. И так долго меня терпели.

– Ваня тебя боготворит. Шляется с тобой где попало. Ты думаешь, я не знаю, чем вы занимаетесь? Я в детской комнате милиции двадцать лет проработала! Ваниным родителям до этого всего дела нет, а вот я все вижу. Уже решено – Ваня со следующего года в СВУ идет. А ты – съезжаешь отсюда куда хочешь. И держись от моего внука подальше. Я тебя сейчас не гоню, у тебя есть несколько месяцев, чтобы взять себя в руки. Я понятно выражаюсь?

Киваю. Да, понятно. Я все понял. Еще раз киваю, да, разговор останется между нами, да, я сделал выводы. Она закрывает за мной дверь, и поэтому я не могу хлопнуть дверью. Но очень хочу. Поэтому бью стену в подъезде, кулаком. Стена в трещинках, и на костяшках остаются чешуйки краски вперемешку с белой пылью, не знаю, с известью, что ли?

* * *

Вечером я еду в центр с двумя парнями: один молчун, второй – невротик, прямо как в анекдоте. Невротик соответственно нервничает. Спрашивает, почему мы все вместе едем, подозревает, что я не один, потому что могу не справиться. Я не отвечаю. Молчун соответственно тоже, на то он и молчун.

Знакомый двор. Недалеко отсюда живет Антон. Да и сам товарищ, к которому мы приехали, тоже мне знаком – знаем, сталкивались. Мы были здесь с Ваней, я предупреждал этого парня.

Он как-то очень уж спокоен для человека, который уже полгода не отдает деньги. И улыбается чересчур нагло. Кивает, когда я говорю, но смотрит на меня слишком надменно.

Я слышу голос Ваниной бабушки.

«Ваня тебя боготворит. Шляется с тобой, где попало. Ты думаешь, я не знаю, чем вы занимаетесь? Я в детской комнате милиции двадцать лет проработала!»

После того как я первый раз ударил этого парня в живот – пуховая куртка, мягкое «плюх», – невротик дал стрекача. Мимо молчуна, стоявшего на стреме в арке, как когда-то стоял Ваня.

«Ваниным родителям до этого всего дела нет, а вот я все вижу. Уже решено – Ваня со следующего года в СВУ идет. А ты – съезжаешь отсюда куда хочешь. И держись от моего внука подальше».

Я заплакал. Я не замечал, как плакал, я стоял и смотрел на него, и он пытался сказать мне что-то, я не понял, поднял руки к лицу – ну да, слезы, я плакал, и пришла злость – я плачу, он видит, как я плачу, и ярость – откуда она взялась? Я толкнул его, когда он схватился за край моего рукава, моей одежды.

Я бил его, он упал, а я бил его, и он так странно двигался, плавно, что-то кричал мне, я ударил его ногой в живот, мягкое «плюх» – на нем было много одежды, как капуста, и он дернулся от удара, он замер, и я посмотрел – его голова, она ударилась о край песочницы, об какую-то скобку, он замер, и вокруг его головы – как нимб – расползалось темное пятно.

Тима

Я открываю дверь в квартиру. Мамы нет, смотрю – опять не застелила постель. Раздеваюсь, отгибаю край простыни и осторожно присаживаюсь. В квартире сумерки, и из темных углов на меня смотрят страшные мамины картины. Вздыхаю. Включаю телефон, проверяю автоответчик.