Локомотив «Бесконечный». Последний костыль - Кеннет Оппель

– Но никто же не знал, от чего он?

– Ты ведь понял.

– Только из-за выражения твоего лица, когда ты увидел его с ключом. Я понял, что он важный. Но ты же говорил, что в вагоне-мавзолее нет двери?

– Так мы сказали газетчикам. Вагон сделан из корпуса старого крейсера, стальных плит в палец толщиной. Но дверь все же есть.

– Где? – спросил Уилл.

На лице отца отразилась смесь веселья и раздражения.

– Существуют границы тому, что я тебе говорю, – сказал он. – Но ключ подходит не только к двери. Прежде чем открыть ее, если ты, конечно, сможешь ее найти, есть еще один замок, требующий внимания.

– Замок от чего?

– Чтобы отключить высоковольтное напряжение в стенах вагона.

– Ты шутишь!

Отец покачал головой.

– Его достаточно, чтобы тебя убить. Ван Хорн сам это спроектировал. Помню, много лет назад он показывал мне эскизы. Он хотел оградить свой гроб и костыль от расхитителей гробниц.

Уилл нахмурился, обдумывая услышанное.

– А почему охранника не убивает электричеством?

– Он никогда не бывает ни на вагоне, ни внутри него. У него своя комната в торце соседнего служебного вагона.

Мальчик внимательно посмотрел на отца.

– А что еще внутри?

Джеймс Эверетт выпустил изо рта клуб дыма.

– Чего там только нет! Ван Хорн был коллекционером и не хотел расставаться с любимыми вещами.

– Значит, ты был внутри?

Уилл сомневался в том, что дома отец был бы столь же откровенен: возможно, это движение поезда сделало его более разговорчивым.

– Да, я руководил загрузкой вагона. Это делалось в секрете, глубокой ночью. – Его взгляд изменился, как если бы он вспомнил что-то невероятное или угрожающее. – Удачи тому, кто сумеет попасть внутрь, – вот все, что я могу сказать.

Хотелось бы Уиллу взглянуть на эти сокровища в свете фонаря!

– И у тебя единственный ключ?

– У охранника есть еще один.

Уилл вспомнил здоровенного бородатого охранника, отгонявшего зевак.

– Ну вот, – сказал отец, гася сигару. – Теперь ты знаешь вещи, известные лишь очень немногим.

Уилл был рад доверию отца и почувствовал воодушевление.

– Мы не закончили разговор за ужином.

– Закончили. – Лицо отца потемнело.

– Как?

– Ты сказал, что хочешь ехать в художественную школу в Сан-Франциско. Я против этого. Я оплачу университетское образование, если ты решишь изучать что-нибудь дельное. Но ты не поедешь изучать искусство. Я запрещаю.

«Запрещаю». Стоя перед отцом, Уилл почувствовал внутри горячий трепет и понял, что не сможет произнести ни слова. Голос его задрожал бы от ярости, а ему вовсе не хотелось показывать отцу свою слабость. Вместо этого он повернулся и ушел к себе в спальню. Встав перед окном, он увидел в нем лишь свое отражение. Не желая смотреть на себя, Уилл выключил электрический свет и, прижавшись лбом к холодному стеклу, постарался выровнять дыхание.

Он подумал о Марен. Настоящее ли это имя? Ведь у людей цирка особенные имена… Она сбросила свои цепи, исчезла у всех на глазах. Это было невероятно. Хотел бы он уметь что-нибудь подобное.

Он решил, что на следующий день, когда поезд остановится, он сойдет и догонит ее, пока она будет возвращаться в вагон Цирка Данте. Он хотел знать, чем она занималась с момента их первой встречи, где она побывала, какие новые трюки научилась делать.

Он достал свой блокнот и попытался изобразить ее выходящей на сцену. За прошедшие годы он неоднократно пробовал рисовать ее, но результат никогда ему не нравился – и этот раз не стал исключением.

Поезд на удивление громко стучал колесами, несясь сквозь ночь по стальным рельсам. Пора было ложиться в постель. На туалетном столике лежал небольшой брикет из ваты с воском, которой, как говорил проводник, можно было заткнуть уши. Но Уилл не хотел заглушать шум поезда. Он ему нравился. Бесконечное движение.

Всю ночь его сон полнился звуками длинных и коротких свистков и образами черной лошади, галопом несущейся вдоль рельсов всегда чуть впереди него.

Его сны следовали за ней.