Комната с белыми стенами - Софи Ханна

Понедельник, 12 октября 2009 года

– Он заподозрил меня уже в самый первый раз, когда к нам нагрянула полиция, – говорит в камеру Рей. Я киваю, мол, продолжай дальше, расскажи как можно больше, прежде чем к нам снова присоединится Ангус. Я боюсь, что в его присутствии ей будет не хватать откровенности. – Он изменился по отношению ко мне, держался холодно, отстраненно. И в то же время не выпускал меня из поля зрения. Он занял одну из пустых комнат, которая, как мы надеялись, со временем наполнится детскими голосами… – Она на миг умолкает. – Ты в курсе, что он хотел иметь много детей?

– Нет.

– Сам он – один из шести, и хотел иметь как минимум четверых детей, – говорит она и снова замолкает.

– Он не выпускал тебя из поля зрения, – подсказываю я ей.

– Он… следил за мной. Как будто кто-то поручил ему шпионить за каждым моим движением и потом докладывать. Иногда, в самые безумные, параноидальные моменты, мне казалось, что так и есть. Нет, конечно, все было не так. Полиция предположила бы – а она и впрямь предположила, – что нас просто объединило горе. Но он внимательно следил за мной исключительно в своих целях, а не в чьих-то еще. Собирал доказательства или моей вины, или невиновности.

– Он отказывался верить, что и у Марселлы, и у Натаниэля была сильная аллергическая реакция на вакцину?

Рей отрицательно качает головой.

– Я его не виню. Эксперты дружно твердят, что вакцины безопасны. К тому же его не было со мной, когда у обоих детей начались судороги. То, что случилось, видели лишь мы с Венди. В глазах Ангуса я была убийцей, которая уговорила Венди солгать.

– Ты была его женой, – напоминаю я ей. – Он должен был знать, что ты не убивала детей.

– Может быть, если б не разыгранная мною депрессия, когда мне нужно было слетать с Фионой в Швейцарию. Это заставило его усомниться во всем, что он, как ему казалось, знал обо мне. За это я тоже его не виню – сама виновата. Я не винила его даже тогда, но… – Она умолкает и смотрит на потолок, как будто боится в любой миг разрыдаться. Вряд ли она его боится, ведь она снова собралась за него замуж.

– Вскоре я стала его бояться, – говорит Рей. – Он отказывался разговаривать со мной – это пугало меня больше всего. Я постоянно спрашивала у него, неужели он считает, будто я убила Марселлу и Натаниэля, но он ни разу не удостоил меня ответом. Лишь один раз сказал: «Ты сама знаешь, что ты сделала, Рей». Он был так холоден, так убийственно спокоен… Я никак не могла понять, как ему удавалось сохранять это ледяное спокойствие, когда наши жизни рушились на глазах. Ведь меня обвинили в убийстве, возможно, вскоре я сяду в тюрьму… Оглядываясь назад, я понимаю, что он пережил нервный срыв. Теперь я в этом уверена. Но откуда мне было тогда знать, что с ума можно сходить тихо, без заламывания рук и битья посуды? С Ангусом так оно и было. Ему и в голову не могло прийти, что он сломлен горем. Наоборот, был уверен, что он хозяин своих мыслей и поступков, а его реакция – единственно правильная. Меня обвинили в убийстве, и теперь его святая обязанность – пристально следить за моим поведением и тщательно все фиксировать, чтобы понять, действительно ли для таких обвинений есть основания. Так он это себе объяснял, я в этом уверена.

– Ты сказала «фиксировать». Ты имела в виду, что он все записывал?

– В конечном итоге, когда он наотрез отказался общаться со мной, я решилась на крайний шаг. Я обыскала комнату, в которой он спал, и в одном из ящиков комода нашла это… эту кошмарную вещь, блокнот, в котором он описывал мое поведение, а еще целую гору скачанных в Интернете статей о том, как важна вакцинация, и о том, как продажные журналисты пишут заказные статьи про опасность прививок.

– Что именно он писал о тебе? – спрашиваю я.

– Ничего интересного. Например: «Завтрак в восемь утра. Одно овсяное печенье. Целый час сидит на диване и плачет» – и далее в том же духе. В тот период моей жизни я практически ничем не занималась, только плакала, отвечала на бесконечные вопросы полиции и пыталась заговорить с Ангусом. Однажды, когда у меня больше не было сил терпеть его молчание, я спросила: «Если присяжные сочтут меня невиновной, это убедит тебя в том, что я действительно не виновата?» Он расхохотался мне в лицо. – Рей вздрагивает. – Никогда не забуду этот жуткий хохот.

Но при этом ты готова второй раз выйти за него замуж.

«Ты серьезно считаешь, – сказал он, – что мою уверенность способно поколебать мнение двенадцати незнакомых людей, большинство из которых даже не имеют образования? Ты действительно считаешь, что Марселла и Натаниэль ничего для меня не значили?»

Я больше не могла сдерживаться. Я заорала на него, мол, в таком случае, ему никогда не узнать правды, если он отказывается поверить мне и присяжным. На что он спокойным тоном ответил, что я не права. Однажды, сказал Ангус, эту правду он узнает. «Как?» – спросила я, но он не ответил. Повернулся и ушел. И так было всякий раз, когда я задавала ему этот вопрос.

Рей ударяет себя по переносице, но тотчас убирает руку, как будто внезапно вспомнила про камеру.

– Вот почему я солгала в суде, – говорит она. – Вот почему я начала давать сбивчивые показания, противореча сама себе едва ли не в каждом ответе. Я не знала, что замыслил Ангус; знала только, что у него есть некий план. Я должна была во что бы то ни стало спастись от него, что бы он там ни задумал.