Райский сад дьявола - Георгий Вайнер

С детства он сильно бедовал — обычная участь безотцовской беспризорной голытьбы. Матери, пьянице и потаскухе, было не до него. Ну а про папашу и говорить нечего — никогда он его не видел, и соседка со злобой ему говорила, что он был сын полка, который прошагал походным маршем через мамкину койку в комнатушке полуподвала на Сухаревке. Мать рассказывала какие-то нелепые басни о том, что его отец был героический военный, погибший на какой-то тайной войне, и имя его нельзя упоминать. Когда Костин подрос немного, он не мог сообразить, сколько ни старался, какая могла быть война в пятьдесят седьмом году, после которой он родился, и где мог героически погибнуть отец. Из всех боевых событий, которые припоминались, был только фестиваль молодежи и студентов, который незабываемо прогремел в Москве. На эти воспоминания наводило зрелище, которое он рассматривал в зеркале, — густо-смуглая темная кожа, пунцовая губастость и жесткая мелкая курчавость. По отдельным репликам пьяной матери он понял, что когда-то ее административно высылали из Москвы за связи с иностранцами. Наверное, это была связь с каким-то геройским молодежным студентом из Африки, поклонником прогрессивных идей Маркса и Энгельса о том, что у богатых белых надо все отобрать и раздать черным революционерам.

Чернявого подростка Марксэна Костина не любила мать, не замечали соседи, ненавидели учителя и не уважали сверстники, давшие ему кличку Гуталин. Авоськины дети, небоськины подкидыши.

В долгое душное безделье летних каникул он попросил, чтобы его взяли в отряд школьников, направляющихся в подмосковный поход. Оказалось, что это поход по местам боевой славы. Они должны были разыскивать останки бойцов Великой Отечественной войны, позабытых всеми и до сих пор не захороненных державой.

Под Можайском, в «долине смерти», в лесопосадке, проросшей через вымытые дождями солдатские косточки, они находили скелеты в истлевших лоскутах амуниции, мятые каски, изржавевшие штыки, съеденное временем оружие, гранаты.

Из-за этого Костин навсегда перестал бояться покойников. Он прислушивался к разговорам взрослых, руководивших походом, и слышал какие-то ненормальные, непонятные цифры — около двух миллионов бойцов сгнили в полях сражений непохороненными, брошенными, как падаль.

И в этом походе, в который попросился он от скуки и дворового безделья и который повернул всю его жизнь, Костин вдруг осознал с недетской ясностью — человек ничего не стоит. Прах, пыль на ветру, жалкая кучка безымянных костей.

Зачем мучились? Из-за чего переживали этот ужас? За что умирали? За Родину?

Которая бросила их помирать, как собак, и не нашла времени, сил и желания хоть через десятилетия присыпать их прах горстью земли. Почему-то Родина в представлениях Костина имела облик его пьяной, всегда обиженной, недобро смотрящей маманьки. Марксэнова мать, черт бы тебя побрал! Сука старая!

Этим же летом он совершил важное открытие. В откопанном скелете — был это красноармеец или немец, не узнает уже никто и никогда, — в пугающем желтом оскале черепа увидел Марксэн Костин две золотых коронки. Он долго сидел у своего раскопа и думал, позвать ли кого-нибудь из приятелей или взрослых. Лезть в рот скелету он опасался — во-первых, противно, а во-вторых, страшновато — вдруг щелкнет зубами? Потом решил не поднимать лишнего шума. Перочинным ножом легко раздвинул зубы, и коронки вылезли из пустой десны мгновенно. Спрятал в карман и никому об этом не рассказывал.

С этого дня благородное занятие Костина приобрело новый смысл. Он был достаточно сообразительный парень, чтобы не нести в скупку эти зубы. Он ждал случая. Случай явился сам в школу и назывался зубной врач Грачия Арменакович Папазян, проводивший у них регулярную диспансеризацию. По линии стоматологии у Костина все было в порядке, по части зубов его мучил совсем другой вопрос. Он и задал его, сидя в кресле под шум визжащей бормашины:

— Грачия Арменакович, у нас с мамой осталось два золотых зуба, коронки. Скажите, пожалуйста, их можно куда-нибудь деть? Или поставить мне?

Врач засмеялся:

— Тебе еще рано ходить с фиксами! Но если хочешь, я посмотрю. Могу дать за них какие-то деньги, если они действительно золотые…

Костин принес. И получил от Папазяна состояние — целых пять рублей! Огромные деньжищи!

Выросший в Сухаревских трущобах пацан быстро сообразил вещь самоочевидную: коль скоро он переложил на свои тощие плечи обязанность мамки-отчизны, нашей замечательной родины-уродины, что по-польски означает «красота», — сохранить память о ее погибших сыновьях, то и искать эту память надо грамотно, целенаправленно. Нужно искать останки бойцов, которые унесли в прах единственно нетленную штуку — золотишко! Ведь им, павшим, брошенным и забытым, никакого урона от этого не будет. Ну не сдавать же державе их золотые зубы, последнюю ценность этих оставленных на распыл и разжев бродячим хищникам! Как в очень нравившемся Костину фильме «Без вины виноватые» правильно говорилось о матерях, бросающих своих детей, — это он хорошо понимал, сам такую имел.

Он уже обладал кое-каким опытом в поисках останков, а тут стал понемногу разбираться и в географии, и в истории массовых потерь. Плохо только — золотых зубов у тысяч погибших в Мясном Боре бойцов не было. Да и откуда было взяться золотым коронкам у солдат, призванных из нищих деревень и городского пролетариата, владевшего только запасными цепями. Эти люди и не знали, что такое золотые коронки. Но он теперь постоянно терся среди следопытов и поисковиков и однажды услышал разговор о том, что осенью сорок первого года под Москвой в районе Волоколамска были выбиты несчитанные тысячи московского ополчения — элиты интеллигенции, самых обеспеченных людей столицы.

Костин искал места, где полегло московское ополчение, два года. И в конце концов нашел. Он никого не звал в компанию, подолгу расспрашивал стариков, не боялся копать старые могильники, рвы, обвалившиеся окопы. За это лето он собрал шестьдесят три золотых зуба, обломки мостов и бюгелей, тонкую золотую оправу для очков.

Марксэн Костин стал взрослым. У него появились деньги, независимость и бабы. Он все время хотел и мог трахать кого угодно — вокзальных прошмандовок, молодых мужиков, коз, все, что слегка дышало и имело температуру живого тела.

— Физиология не препятствует, в натуре! — говорил он искренне.

Выдающимся его успехом было открытие захоронения польских военнопленных.

Тогда это было глубочайшей государственной тайной, и Костин, по существу, задолго до создания правительственных комиссий, извинений Горбачева и прочих державных реверансов и признаний в убийстве тысяч польских офицеров разыскал это захоронение под Осташковом — заброшенное, никем не охраняемое, забытое. В течение трех лет Костин безнаказанно и беспрепятственно копал рвы, вынув из земли клад графа Монте-Кристо — в пересчете на советские реалии. Он в частном порядке взыскал с Польской армии посмертную контрибуцию.

Но тут в его удачно складывающейся судьбе возникла неприятная пауза. Во время сдачи очередной партии золотых зубоов его взяли обэхаэсники. Костин прикинулся шлангом, мол, просто перепродавал для стоматологов зубы, хранившиеся у него тысячу лет. Никого всерьез не заинтересовало, где он их взял, и Костину впаяли трешник. В тюряге он и познакомился с человеком незаурядным, по имени майор Швец.