Есть, господин президент! - Лев Гурский

Седой очкастый бобрик, сволочь, не купился на мои подначки, не стал громко скандалить и гневно оплевывать мембрану.

– Ты сам знаешь, что я нормальный, – произнес он. – Потому что именно ты все подстроил. Имей в виду я доберусь до тебя.

– Конечно, доберетесь, – согласился я. – Найти меня нетрудно, я не Бен Ладен: между нашими кабинетами всего-то два этажа. Вы, главное, здоровье поберегите. Оно до зарезу нужно нашей стране.

Седой бобрик вновь проявил завидную выдержку.

– Завтра с утра, – тихим зловещим тоном посулил мне он, – я вернусь на службу и проведу всестороннюю проверку твоей работы за последний год. И тогда уж мы с тобой поговорим.

Мобила умолкла. Будем надеяться, мысленно произнес я, что к завтрашнему дню я буду во всеоружии. Будем также надеяться, что при встрече со мной седой очкастый бобрик все-таки не догадается заткнуть уши. А вдруг догадается? Эх, как же мне сейчас нужна книга Парацельса! Если Серебряный прав, в ней, кроме пирожных, найдется немало всякой всячины, полезной в хозяйстве…

Тихонько застрекотал внутренний телефон.

– Да, Софья Андреевна, да, – сказал я секретарше, – что там у нас? Неужто Тима Погодин так быстро вернулся с пиццей?

– Нет пока, Иван Николаевич, – доложила мне Худякова. – Это Крысолов на линии. Он очень хочет с вами пообщаться.

В другое время я бы начихал на Сенечку-коалу но теперь даже им пренебрегать не стоило: если меня все-таки ждет аппаратная битва с шефом, лучше иметь Крысолова союзником, чем врагом.

– Соединяйте, – велел я Софье Андреевне и в ответ на осторожное Сенечкино «Здра!..» сказал ему ласково: – Привет, Сеня! Ты уж извини, мы с тобой в прошлый раз побазарили не лучшим образом… Не сердись, мой дорогой. Настроение было хреноватым, очень уж я из-за Виктора Львовича переживал…

– Конечно-конечно, – с облегчением забасил Крысолов. – Да и я, Иван, тоже погорячился, мы ж друзья… Жаль Виктора Львовича, – через силу выдавил из себя он, пытаясь изобразить сочувствие: вообще-то вождь «Любимой страны» бешено ревновал партию к ее создателю и был не прочь увидеть Серебряного в черной рамочке – уж добрый Сеня не поскупился бы на цветы и венки.

– М-да, стареют наши ветераны, силы давно не те… – пролил я немного бальзама на душу Крысолова. – Так ты ко мне по делу?

– Я, это, мы… ну опять насчет тех, Шалина с Болтаевым. – Сеня замялся. – Раз они вроде как живы, нам бы мероприятие с ними провести, ну праздничное… Оркестр, шарики, конфетти, фуршет, митрополит – все давно на старте, ждут только сигнала, а этих альпинистов нет негде: твой Погодин их, наверное, куда-то к себе уволок… Ну посодействуй, а? Я ведь не настаиваю на их членстве у нас, ладно, обойдемся, но пускай «Почва» сдаст их нам хотя бы в лизинг, на денек… А мы им ссудим летчика-космонавта СССР Порфирия Пшенко – два выхода в открытый космос, доктор наук, член Общественной палаты, за границей ни разу не был…

– Черт с тобой, зануда, будут тебе альпинисты, – пообещал я Крысолову, – и без космонавта обойдусь. Сегодня, правда, не гарантирую, но завтра железно. Можешь заранее надувать шарики… А сейчас прости, дорогой, у меня срочный звонок, пока-пока…

Насчет звонка я, кстати, не слукавил: под конец разговора с Сеней уже вовсю мигала лампочка на другом аппарате, расписанном под Хохлому. Сегодня Ваня Щебнев всем нужен, просто нарасхват.

– Здравствуйте, Иван Николаевич! – В телефонной трубке возник министр культуры России Лев Школьник.

– Здравствуйте, Лев Абрамович! – ответил я. – Какие вести с полей реституции? Не грозит ли нам очередной отток раритетов? Не поминают ли нам старые долги? Не требуют ли, к примеру, шведы обратно свои стенки, американцы – горки, а французы – булки?

– До горок с булками дело пока не дошло, – оценил мой юмор Школьник. – Даже Эфиопия аннулировала запрос о прахе Пушкина… А вот по поводу раритетов я вам, собственно, и звоню. Уже без шуток. Помните, вы спрашивали недавно о латинских книгах?

– Вроде припоминаю, а что? Есть новости? – Я почувствовал прилив охотничьего азарта. – Кто-нибудь у вас наводил справки?

– Да, самые предварительные, – сообщил мне Лев Абрамович. – Буквально вчера вечером у нас в Минкульте, в экспертной комиссии, так аккуратненько позондировали почву, с прицелом на будущее: какие, мол, документы нужны для официального вывоза за рубеж инкунабулы XVI века, на латыни. Вроде как наследство.

– И кто же у нас такой любопытный? – поинтересовался я. Школьник ответил кто. Ага. К чему-то подобному я был готов. Тепло поблагодарив министра и попрощавшись, я вернул

трубку обратно на расписной телефонный аппарат. И сказал вслух:

– Ай да мистер Роршак! Ай да сукин сын!

Наглость эмиссара Фонда Пола Гогенгейма не знает границ, почти с восхищением подумал я. Одно из двух: либо он по-прежнему мечтает получить «Магнус Либер Кулинариус» из рук глупого и доверчивого Вани Щебнева, либо американец перестал ждать милостей от природы и хочет взять быка за рога собственными руками. Второе для меня гораздо интересней первого. Это означает, что Алекс Роршак, быть может, сам уже вышел на след книги Парацельса, а может, успел и захапать ее. Или надеется захапать со дня на день, если не раньше. В любом случае тихий американец становится важной фигурой в нашем деле. Пора его брать. Погулял – и хватит.

Досадно, что я не могу подключить настоящих профи, а моя команда из «Почвы» не сечет в методах наружного наблюдения. По-хорошему, надо было бы осторожненько, на мягких лапках, проследить за Роршаком, но от Тимы с Органоном тонкостей не жди. Напортачат, спугнут американца – и все пропало. Уж лучше никакой слежки, чем слежка никудышная. Что же остается? Как ни печально, идти простым путем. Когда под рукой нет шурупов, сгодятся и гвозди.

Две минуты я мысленно прикидывал, сколько гвоздей можно было бы наделать из Тимы, а сколько – из Органона. На третьей минуте мои философские размышления деликатно прервала Софья Андреевна, доложив, что Погодин доставил пиццу. И она еще горячая.

– Отрежьте себе сколько хотите, а остальное пусть тащит сюда, – распорядился я. – И вы мне попозже дадите кофе, хорошо?

Через полминуты плоская картонная коробка уже лежала на моем столе, а Тима, облизываясь, стоял неподалеку. Он не пожадничал: пиццу купил здоровенную, величиной с колесо от трактора.

– С морепродуктами? – спросил я, осмотрев пиццу и скорчив гримасу: – Э, нет, я такую не люблю. Эту жри сам, если хочешь, а мне изволь принести другую, с мясом… Да шучу я, шучу не дергайся. Эта подойдет. Садись есть, потом займемся делом.

Чемпионат по пожиранию пиццы на время Тима у меня выиграл, несмотря на все его чинопочитание: основной инстинкт едока в данном случае взял верх. Пока я добирался до третьего сегмента, Погодин уже умял свою половину колеса, промокнул губы салфеткой и в ожидании инструкций с готовностью уставился на меня. Метафора «есть начальство глазами» всегда меня слегка нервировала. Применительно к Тиме – в особенности.