Пароль не нужен - Юлиан Семенов

В кабинете следователя ревтрибунала сидел Филиповский, старший руководитель группы по борьбе с вооруженным бандитизмом. Он арестован за то, что во время обыска у баронессы Нагорной похитил жемчужную осыпь. Сейчас он сидел, зажав кисти рук между коленями; на лбу капли пота, глаза воспаленные, красные, как у кролика. Следователь позвонил Постышеву и сообщил об аресте чекиста, а ведь полгода не прошло, как Павел Петрович самолично вручал Филиповскому именной маузер с серебряной планкой за беззаветную доблесть. И вот сейчас Постышев сидит напротив Филиповского, а тот глаз поднять не смеет, головой вертит и все время морщится, будто у него зубы болят.

— Ты не крути, Филиповский, — попросил Постышев, — ты давай честно.

— Я четыре года с белыми дерусь, я жизни не жалею.

— Погоди, погоди! Я о другом спрашиваю: как ты мог жемчуг украсть?

— Не воровал я! — глухо выкрикнул Филиповский. — Реквизировал…

— Врешь! Если б ты реквизировал, он бы в казне оказался! А ты крал, как последний гад. Грязный ты человек, дело наше позоришь. Слепой я был, когда тебе маузер за доблесть вручал, слепой!

— Я четыре года воевал, я в атаку на белого генерала ходил.

— Про то молчи!

— Воля ваша.

— Моей воле — грош цена, тут что трибунал скажет.

— Неужто судить меня станут?

— А ты как полагаешь?

— Так я ж верой и правдой четыре года…

— Хоть сорок четыре! У вора нет прошлого! Товарищ, — спросил следователя Постышев, — доказательства у вас собраны?

— Сам признался.

— Это, конечно, хорошо, что сам признался. А свидетели есть? Факты есть?

— Свидетелей нет, и фактов нет, Павел Петрович, только что сам признался, без давления.

— Цацки где?

Следователь достал из несгораемого ящика драгоценности и положил их на стол, покрытый пожелтевшим газетным листом. Постышев рассматривал жемчужную нить недоуменно и с ухмылкой.

— И за что такая цена? — спросил он. — Никак не пойму. Напридумывали людишки себе кумиров — и ну поклоняться им. А тебе нравится, Филиповский?

— Да разве я в них сведущий? Мне на базаре дед один сказал, что на камушки хлеба наменяет с салом и водкой. У меня в подчинении трое пацанов: один чахоточный, другой без ноги, а третьему шестнадцать лет, и за мировую революцию он сражается единственно по светлому энтузиазму. Госполитохрана мы, а по ночам в мусорных ящиках за рестораном Хлопьева кожуру картофельную собираем, чтоб днем не позориться…

— У него дома обыск делали? — спросил Постышев.

— Какой у него дом? В подвале живет, как пес в конуре.

— Семья где?

— На кладбище, — ответил Филиповский, — порубана в девятнадцатом калмыковцами. Детям своим ни крохи не давал, когда в ЧК работал, голодали дети, а у меня тогда через руки золота буржуйского поболе проходило. А теперь по ночам глазыньки их вижу — пропади, думаю, все пропадом, хоть троих своих теперешних пацанов накормлю, тоже по земле смертниками ходят. Вон позавчера двоих наших зарезали в малинах. Так неужто и с буржуйских камушков не могу дать своим пацанам пожрать вволю и водки перед сном выпить?

Следователь отвернулся к окну, чтобы арестованный не видел его лица. Тяжело сопит следователь, больно ему слушать Филиповского, а закон какое к душе отношение имеет? Закон, он и есть закон, он по бумаге писан, не по сердцу.

— Ты мне нутро не вынимай, Филиповский, — сказал Павел Петрович. — Ты за троих своих пацанов в ответе. Это так. А сколько им жить на земле предстоит?

— Как выйдет. Пуля в рожу не смотрит…

— Ничего. Посмотрит. Так вот надо, чтобы твои пацаны жили в стране, где закон для всех один, а не такой, чтоб чего Филиповский захотел, так то и вышло. Они подумать могут, что ты над законом, а не он над тобой. В трибунал пойдешь, товарищ.

Филиповский впервые за весь разговор вскинул голову:

— Ты как меня назвал, Павел Петрович?

— Я назвал тебя товарищем, — сказал Постышев.

Поднявшись, он сказал следователю:

— До суда отпустить. Возвращайся на работу, Филиповский. Ночью в городе двенадцать бандитских налетов зарегистрировано.