Майнеры. Задача византийских генералов - Вильям Цветков

И если бы сейчас пришли за ним, то увидели умирающего от ужаса учителя без имени и фамилии, на которого показывают пальцами ученики, не стесняясь, обсуждают, фамильярно похлопывает по плечу Валерик, который говорит: ты, брат, может и умен, но все равно ты никто.

Ты никто.

Ты безымянный бит в безбрежном информационном море, не несущий никакой полезной функции.

Ты как монета, – переходишь из рук в руки, не осознавая своей ценности, потому что ценность твоя – внутренняя, – ничтожна, ты сам так решил, поэтому так и есть.

Кто ты, мистер Ларин?

Тук-тук.

– Дмитрий Сергеевич! Что с вами? Может, вам в медпункт сходить? – Комарова трясла его за плечо. Сознание постепенно вернулось, медленно он увидел ее лицо, вспомнил, где находится, кто эти люди в костюмах, которые пришли… не за ним.

Ларин встрепенулся.

– Черт! Простите… не выспался.

– Дмитрий Сергеевич, я знаю, у вас непростая ситуация, но мой вам совет – ночью нужно спать, иначе… муж моей соседки допрыгался до инсульта с ночными дежурствами.

– Спасибо… думаю, вы правы, надо сократить.

– Обыск уже два часа идет, мне позвонили рано утром, сказали, чтобы к половине восьмого была на работе. Ничего толком не объяснили. Пятнадцать минут назад мне звонили из отдела образования… в общем, Эльвира больше не работает в школе. Ее обязанности возложили на меня.

Она едва заметно улыбнулась, мелкие морщинки собрались возле давно выцветших глаз, но сейчас, кажется, они сияли.

Ларин смутился, будто открылся секрет, о котором они предпочитали не говорить, этот секрет как сургучная печать скреплял их странный союз.

– Поздравляю, – сказал он, протягивая руку.

Комарова секунду помедлила, потом протянула свою: короткое рукопожатие на могиле врага, а то что враг повержен, сомнений не оставалось. Машины выкрашены синим цветом – чтобы не отпугивать потенциальных покойников. На самом деле, внутри они черные.

– Рано поздравлять, Дмитрий Сергеевич, комиссия по назначению после обеда.

– А мне кажется, они уже все решили, – сказал Ларин и пошел в класс.

Она смотрела ему вслед, пытаясь понять, чему она стала свидетелем – банальному переутомлению, или настоящим, но тщательно скрываемым эмоциям, которые в экстренных обстоятельствах вырвались наружу. Весь ее педагогический опыт, благодаря которому Надежда Петровна отличала ложь ученика по одному произнесенному слову, говорил ей – Ларин врет. Он слишком многое не договаривает, слишком многое скрывает.

И она, не колеблясь ни секунды, продала бы душу, чтобы узнать, что именно.

Песчинскую вывели в наручниках, когда в школе шел третий урок. Вестибюль первого этажа был пуст, даже охранника попросили выйти покурить в туалет. Минут двадцать молчаливые ребята в масках таскали ящики с бумагами, потом двое сотрудников, удерживая скованные сзади руки бывшего директора, быстрым шагом покинули здание школы.

В прозрачное окно класса Ларин видел, как распахнулась боковая дверь одного из автобусов, Эльвиру подтолкнули, она шагнула внутрь обреченно, лишь на мгновение ее лицо повернулось к школе и, кажется, она смотрела прямо ему в глаза, потом двое сопровождающих протиснулись вслед за ней, и дверца автобуса мягко закрылась.

Она не сделала мне ничего плохого, – подумал Ларин. – Если не считать вымогательство оценок для Успенского. Наверняка инкриминируют взятки, халатность, избиение золотого медалиста, – ей сильно повезет, если не найдут наркотики в нижнем ящике стола.