Тайна семи - Линдси Фэй

Вал призадумался, потом покачал головой. Точно это он говорил на брызгах, а я понимал только по-китайски. Знакомое выражение – одна бровь насмешливо приподнята, губы плотно сжаты, точно он пытается подавить мучительный вздох. Но таким настороженным и взволнованным я его прежде никогда не видел.

– Послушай, – брат подался вперед, переплел пальцы рук. – Я тут обдумал… ну, то, что прежде мне говорил. О том, что могут означать эти старые шрамы. «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся».

Я едва удержался, чтобы не вздрогнуть всем телом.

– И что?

– Они ведь из Олбани, верно? Семья Райтов? Так вот, я искал их родственников. Людей, которые могли бы помочь им спрятаться. И знаешь, Тим, ни один человек не признался, что знает их. И это мне жуть до чего не понравилось. Каждый цветной по фамилии Райт, которого удалось найти, изо всех сил пытался убедить меня, что никогда и слыхом не слыхивал ни о Делии, ни о Люси. Клялся и божился на чем свет стоит – короче, вешал лапшу на уши.

«Да, это серьезно» – подумал я.

– Очевидно, что кто-то их запугал. Ладно. Стало быть, при раскрытии этой тайны надо брать шире. Как думаешь, может, причины убийства Люси надо искать в ее прошлом, а не настоящем? – спросил я.

– Нет. Думаю, ты не должен соваться в это дело, отныне действовать буду я. – Валентайн поднялся и надел шляпу. – Так придешь на партийный бал в субботу?

Я кивнул, но с гримасой крайнего отвращения на лице.

– Вот и отлично. Тогда и глазом моргнуть не успеешь, как мы вернем тебя в Гробницы, выбьем шикарный новый кабинет – и попутного тебе ветра. Верь мне. Через год имеешь все шансы получить звание капитана.

– Нет, Вал, я не собираюсь отказываться от расследования. Только поклянись, если что узнаешь первым, тут же сообщишь мне.

Валентайн влез в зимнее пошитое на заказ пальто с меховым воротником, расправил складки дорогой ткани. Затем достал носовой платок, вытер лицо, озабоченно хмурясь.

– Я направил запрос в законодательное собрание штата. Когда получу ответ, буду знать больше. Ну и поделюсь с тобой.

– Что ж, по крайней мере, это честно. А я тем временем помогу Делии с Джонасом бежать с Манхэттена. И даже не думай тут мне перечить. Я должен убрать их отсюда.

Я не стал говорить Валу, что собираюсь вернуть документы Джонаса об освобождении. Не стал говорить, что с помощью комитета бдительности решил пробраться в квартиру Гейтса, что приравнивалось к ограблению сенатора штата от демократической партии, в компании африканцев. Ведь этот самый сенатор, как я подозревал, убил свою жену.

Я счел, что эта информация может изрядно подпортить нашу мирную и доверительную во всех отношениях беседу. Во всяком случае, именно таковой являлась она для нас с Валом. А потому я решил попридержать язык. Я ломал над этим голову на протяжении двух дней. Лежал без сна и обливался потом. Но накануне вечером, предварительно проведя разведку, я отобедал с Джулиусом, и тот, несмотря на огромный риск, согласился помочь мне в этом деле. Другого выхода, кроме как вломиться в сенаторский дом, просто не было.

– Ну, конечно, ты поможешь им бежать, – уже стоя в дверях и натягивая кожаные перчатки, заметил Вал. – Ты ведь у нас аболиционист. Только тихий. Верно? – спросил он.

– Да.

Он вышел из комнаты.

Я был настроен вполне серьезно. Если не удастся сохранить в тайне вторжение в берлогу Ратерфорда Гейтса, нам всем светят нешуточные неприятности.

И вот назавтра, вечером 25 февраля, мы собрались в доме у Джорджа Хиггинса. Пять человек уселись за круглый стол светлого дерева, инкрустированный слоновой костью и перламутром, и принялись составлять план сражения. Да, конечно, мы соблюдали осторожность, но были настроены весьма решительно и пребывали в приподнятом настроении. Наконец-то собрались перейти к активным действиям. И это радовало.

Сразу же после нашего посещения убежища под названием Не Здесь и Не Там Джулиус сообщил другу детства, что Делия жива. Он решил не сразу выложить Хиггинсу ее просьбу – думаю, лишь по той причине, что хотел дать Джорджу возможность как следует выспаться, хотя бы одну ночь за неделю. И вот теперь я слушал, как он излагает желание Делии позаимствовать некую сумму на путешествие в Канаду, а сам пристально наблюдал за реакцией Хиггинса. Не слишком прилично, правда, наблюдать за мужчиной, который только что понял – он единственный человек, который сможет отправить любимую женщину в далекие края – и надолго, может, навсегда – ради ее благополучия и здоровья. Я наблюдал, и за мной никто не подглядывал. И составил полную картину.

Человек с разбитым сердцем, так бы я назвал ее. Джордж Хиггинс сидел, слегка отвернувшись, и смотрел в окно гостиной – огромное окно с горой подушек, набитых сухим шалфеем, на подоконнике. Сидел и смотрел на свое отражение в стеклянной панели с таким видом, словно хотел слепить себя прежнего на скорую руку из палочек и веточек. Слева от меня сидел, сложив ладони вместе, преподобный Браун – то ли думал, то ли молился. Справа – Джакоб Пист, нервно барабанящий длинными и тонкими пальцами по столешнице. Мне нужен был человек, на которого можно положиться, которому доверял бы комитет с нестандартным, даже пусть сверхоригинальным подходом к нашей проблеме. Именно таким человеком и являлся Джакоб Пист – от гривы спутанных волос на голове до заляпанных грязью ботинок.

Джулиус, сидевший напротив, между Хиггинсом и Пистом, схватил своего друга за руку.

– Вдумайся, Джордж, она жива! И это самое главное. Мы ведь очень за нее боялись.

– Жива и не желает переговорить со мной лично, – пробормотал Хиггинс, выдернул руку и принялся оглаживать бороду.

– Просто не хочет причинять тебе излишнюю боль, – пролепетал Джулиус.

– Или же хочет избавить себя от излишней неловкости.

– У нее не было ни малейшего желания обидеть тебя.

– Она может обижать меня сколько угодно, и знает это. Просто испугалась, не желает видеть, как мне все это невыносимо.

Слушай, внимай, смотри, подумал я и не сдержался – полез в карман, где лежал огрызок карандаша. У меня прямо руки чесались.

– Я не мог держать тебя в неведении, Джордж. Теперь ты видишь, как обстоят дела, – хмуро добавил Джулиус.

– О, да. Думаю, что если б кто-то открыто противостоял распоряжениям моей матушки, его бы тут же поразили громы и молнии. Главное ее правило – это полная независимость гостей. Они охраняются, обслуживаются, но диктовать им свою волю строго воспрещается. И к Делии там относятся точно так же, как к босоногой беглой рабыне. И неважно, что я ухаживал за ней почти два года, – в голосе его слышалась нескрываемая горечь.

– А миссис Хиггинс прозвали Свечных Дел Мастером из-за профессии вашего покойного отца? – спросил я с намерением сменить тему.

– Вообще-то нет, – ответил преподобный Браун, видя, что его прихожанин молчит. – Прозвали так потому, что она забирает души людей и переносит туда, где свет их не будет скрыт под спудом рабства. Или же просто потому, что только свеча поможет осветить путь полицейскому, который, как речной рак, прятался в своей норке, а теперь выполз и рассуждает вслух о незаконном вторжении в чужой дом.