Все пропавшие девушки - Меган Миранда

Но лично Эверетту я ничего не задолжала, включая правду.

«Рассчитайся с долгами, – говорила она. – Со всеми долгами».

Я подумала о съемной квартире с крашеной мебелью, о табличке на столе в личном кабинете; о пробуждениях у Эверетта под боком, в спальне, где темные шторы не пропускают ни единого луча.

– Я спала с Тайлером.

Эверетт окаменел, и я поняла: такого он не ожидал. Такое ему и не снилось. Тянулись секунды, он переваривал информацию.

– Что ты сказала?

Я отступила на несколько шагов, спиной почувствовала холод стены. Повторила:

– Я спала с Тайлером.

Сердце бухало, по коже бежали мурашки.

Тайлер сидел на террасе. Мы с Эвереттом были одни. Я ждала: что он предпримет? Выскочит из дому, набросится на Тайлера с кулаками? Схватит меня за плечи и тряхнет как следует? Обзовет словом, которое и много лет спустя заставит меня содрогаться от омерзения? Эверетт закрыл глаза. Эверетт поник головой. Эверетт попятился. Конечно. Он не из таковских. Убивать, прятать трупы, лгать, молчанием брать вину на себя – это не про него. Он порядочный человек. Не то что мы.

– Меня сейчас стошнит, – процедил Эверетт.

И да будет приступ тошноты связан с моей неверностью. Ни с чем больше.

* * *

Эверетт вызвал такси. Был вынужден просить телефон у меня – его оператор в наших краях не ловит. В ожидании машины избегал смотреть в мою сторону, не говорил со мной. Я сидела за столом, барабанила пальцами по столешнице.

Наконец послышался шорох шин. Эверетт схватил чемоданы и рванул к двери, не взглянув на Тайлера, все так же сидевшего на террасе. Насилие – не в его стиле.

– Прости, – сказала я.

Я стояла на пороге, за спиной была экранная дверь.

Нет, я ошиблась. Перед тем как уйти, Эверетт стиснул мне локоть и стал шептать на ухо: он, мол, любил меня по-настоящему. И что-то еще: «Как ты могла» или «Надеюсь, ты счастлива» – короче, пошлости, которые всегда в таких случаях говорят. Я почти не разбирала слов – потому что его пальцы все сильнее, все глубже впивались в мою плоть, перемалывали сухожилия, давили на нервные окончания. Колени у меня начали подкашиваться, рот приоткрылся в беззвучном крике.

Эверетт уехал, кровоподтек остался.

* * *

Я опустилась на ступень рядом с Тайлером. Вместе мы смотрели вслед такси.

– Ты как? – спросил Тайлер.

– Пойдем, – сказала я. – Пойдем в дом.

Они вернутся. Так сказал Эверетт. Получат ордер на обыск и вернутся. Мы у них под колпаком. Едва за нами закрылась дверь, я почти упала в объятия Тайлера. Выдохнула:

– В вентиляции спрятан ключ. Надо от него избавиться.

Мы решили спустить ключ в унитаз, предварительно привязав к нему грузик – чтобы не всплыл. Но сперва я рассмотрела затейливую букву «А» на брелоке. Я рассказала Тайлеру, что нашла ключ у Дэниела в столе. Я все выложила, все свои соображения насчет Дэниела и Лоры. Говорила шепотом, под шум воды в раковине – Тайлер отмывал ботинки от глины.

Я не сразу заметила, что брелок – разъемный. Инстинктивно я взялась за две половинки, и брелок распался, явив флешку.

Помолвочное кольцо – за флешку. Я таки выплатила долг.

Интересно, когда Аннализа почувствовала, что ее с Коринной связывает прочная, неразрывная нить? Уже после того, как разглядела фотографии? Или раньше? Быть может, все началось еще в тот вечер, на ярмарке. Я представила: Дэниел отталкивает Коринну, та отворачивается – и встречается глазами с Аннализой, которая стоит тут же – незаметная, тихая девочка-олененок.

Возможно, Аннализа подглядела, как Коринна плачет, совсем одна, всеми брошенная. Коринниным слезам даже я никогда свидетельницей не была. Или сама Коринна разгадала Аннализину темную, притягательную суть – такую же, как у нее самой. Обнаружила нечто общее между ними.

Или никакого скрещения взглядов не было. А было подсматривание и не в меру далеко идущие выводы. Коринна едва ли вообще заметила малявку Аннализу, зато Аннализа получила пищу для размышлений – о своем сходстве с Коринной; о том, что даже таких, как Коринна, отвергают. О том, что даже сильные бывают одиноки. И даже боготворимыми владеет тоска. Надеюсь, в тот миг хотя бы Аннализа любила Коринну – когда все остальные от нее отвернулись.

Или все началось лишь после того, как Аннализа толком разглядела фотографии.

Отлично понимаю, каково это – уезжать; возвращаться; не вписываться. Физически ощущать дистанцию между собой и всем, что оставила. Аннализа не сумела найти себе место за пределами Кули-Ридж. Не сумела отпустить прошлое. Одинокая девочка выросла в одинокую женщину. Вернулась к тому, что знала.

Каждый утешается мыслью, что есть на свете и более несчастные люди.

Ту, что была несчастнее ее, Аннализа нашла на фотографиях. Печальная, одинокая девушка Коринна. Завернутая в старое одеяло, в темной глубине расплывчатого снимка. Но этого Аннализе показалось недостаточно. И она принялась искать Коринну в Джексоне и Дэниеле, в Байли и Тайлере. Тащить ее из папиного чувства вины. А тут еще я приехала. Новая ниточка появилась.

Я представляла, с каким ужасом Аннализа вглядывалась в фото искореженного тела Коринны; как спрашивала: «Неужели я – это ты? Неужели мы вот в это превращаемся? Неужели таем, исчезаем, как призраки?»

Лес – он с глазами. С чудовищами. С историями.

Мы – эти глаза. И эти чудовища. Мы – авторы историй, и мы же в них – действующие лица.

* * *

Новый полицейский фургон приехал незадолго до заката. Уже светлячки во дворе мелькали. Детектив Чарльз, помахивая ордером, поднялся на террасу и четко перечислил, что именно его интересует.

Эверетт не ошибся – они искали оружие. Оружие и труп. Я впустила их в дом. Стояла в сторонке, тихо радовалась, что сожгла весь папин архив – выписки с банковского счета и прочие доказательства моего долга, папиных платежей Аннализе. «Я опоздал», – сказал мне папа в «Больших соснах». Опоздал с платежом за молчание. «Моей дочке грозит опасность».

Марк Стюарт уселся за обеденный стол, нас с Тайлером усадил по обе стороны от себя, словно нянька – своих подопечных. Но смотреть на нас Марк избегал.

Через час я вышла на террасу – потому что появилась еще одна команда в полицейском фургоне. Эти, новые, принялись бурить пол в гараже, будто свежий бетон сам по себе являлся уликой. Еще они весь сад перерыли. Собаку выпустили, чтобы рыскала по участку, от дороги до пересохшего ручья. Но в конце концов убрались и они.

Был уже поздний вечер. Мы с Тайлером сидели в кухне, копы довершали погром. В дверях возникла Ханна Пардо. Волосы она теперь отпустила подлиннее, стала их завивать и красить в более темный цвет. От фирменной ярко-алой помады отказалась в пользу матовой сливовой. Фигура у нее оплыла, лицо, наоборот, погрубело. И она по-прежнему избегала улыбок.