Другой класс - Джоанн Харрис

Знаешь, Мышонок, когда тонут по-настоящему, это происходит почти беззвучно. Если человек – или, как в данном случае, мальчишка – еще способен сопротивляться, значит, он может дышать. А уж если он способен еще и громко кричать, значит, от нехватки воздуха он пока не страдает. В «Сент-Освальдз» есть плавательный бассейн, и ученики посещают его раз в неделю.

Но Крысеныш-то учился в «Саннибэнк Парк», а у них там бассейна нет. Крысеныш мог, конечно, какое-то время продержаться на поверхности, отчаянно шлепая по воде руками, но не больше того. И потом, было уже довольно холодно; вода в Шурфе даже подернулась тонкой блестящей пленкой льда. Лед был, конечно, непрочным и не мог хотя бы немного замедлить погружение Крысеныша в воду; зато именно лед и послужил причиной того, что его борьба за жизнь оказалась такой короткой. Говорят, что в тот момент, когда тонешь, перед глазами у тебя успевает пройти вся твоя жизнь. Наверное, жизнь Крысеныша ничего особенного собой не представляла – пара судорожных захлебывающихся глотков, и он исчез. А все-таки, Мышонок, какое это было невероятное ощущение! Наверное, подобные чувства испытывает только сам Господь, причем постоянно.

Нет, Мышонок, я его не толкал. А вот Пуделя подтолкнул именно я. Завел его хорошенько, как игрушечную машинку, а потом осталось только смотреть, как он сам все остальное сделает. А здорово вышло! Мне казалось, будто я всех своих демонов в кого-то другого перелил, а потом смотрел, как он сам с утеса в воду прыгает. Вот только вода, наверное, оказалась слишком холодной, поэтому Крысеныш так быстро и пошел ко дну. В ледяной воде утонуть ничего не стоит. Для этого даже особый термин существует: «инстинктивная реакция на погружение». В общем, Крысеныш погрузился, а Пудель… Пудель, в общем, чуточку спятил.

Сперва он весь затрясся, зарыдал – в точности как тогда, с кроликами. А потом сел на землю и больше не смог подняться; сидел и дрожал как осиновый лист. Я его поднял и отвел в ту выгоревшую машину (меня, кстати, тоже бил озноб), и там мы какое-то время посидели, пока он вновь способность говорить не обрел. Я сидел и смотрел на свой костер, который уже почти угас, но черные угли еще светились оранжевым; страницы любимых журналов Пуделя с фотографиями обнаженных мужских тел свернулись в трубочки, и по их краям время от времени пробегали красноватые искры. Я подобрал с земли пару сигарет, раскурил обе – одну для себя, другую для Пуделя – и подал ему. Но он бросил сигарету на землю. Я поднял ее, а он сказал мне:

– Нам придется сообщить в полицию.

Я ответил не сразу. Сперва спокойно докурил сигарету и только потом спросил:

– Вот как? И ты им расскажешь, что это ты его в воду столкнул?

Пудель посмотрел на меня, как собака, которую вот-вот ударит хозяин, и в ужасе воскликнул:

– Зигги, но что же нам делать?!

Я только плечами пожал.

– Я знаю только, что собираюсь делать я: сейчас я пойду домой и буду смотреть телевизор. Сегодня вечером показывают «Два Ронни»^[116], вот я и буду смотреть этот фильм и есть всякую вкуснятину, которая после праздника осталась; потом, может, немного почитаю, а потом… кстати, я, скорее всего, не скажу, что был сегодня с тобой, когда ты этого саннибэнкера в воду столкнул. – Я швырнул окурок в догорающий костер.

Пудель вытаращил глаза.

– Ты никогда так не поступишь! Не сможешь!

– Ох, да стань ты, наконец, взрослым! – прикрикнул на него я. – Ты только представь себе, что будет, если ты действительно всё расскажешь в полиции. Ведь тогда все о тебе узнают. И будет суд, и тебя как минимум вышибут из школы. А уж это клеймо у тебя на всю жизнь останется. И ты ни в универ поступить не сможешь, ни на приличную работу устроиться. А после суда тебя, возможно, отправят в спецшколу, может, даже в Борстал^[117]. И даже если все поверят, что это был несчастный случай, то прикинь, что скажут твои родители? Твой папа? И как развопятся газеты? Ты представляешь, как это будет выглядеть: депутат парламента, у которого сын – убийца?